Белый

I

Бе́лый

Андрей (псевдоним, настоящее имя Борис Николаевич Бугаев) [14(26).10.1880, Москва, — 8.1.1934, там же], русский писатель, теоретик Символизма. Окончил математический факультет Московского университета (1903). Выступил со стихами в 1901. Принадлежал к символистам «младшего» поколения. Первый сборник стихов — «Золото в лазури» (1904). В написанных ритмической прозой четырёх «симфониях» («Героическая», 1900, издана в 1903 под названием «Северная симфония»; «Драматическая», 1902; «Возврат», 1905; «Кубок метелей», 1908) сказались декадентские черты. Революция 1905—07 вызвала у Б. интерес к общественным проблемам (сборник стихов «Пепел», 1909). В романе «Петербург» (1913—14, переработанное издание 1922) сквозь символистскую образность проступает резкая сатира на реакционно-бюрократический Петербург; однако революционное движение в романе рисуется в искажённом свете. Находясь за границей, Б. в 1912 испытал влияние главы антропософов Р. Штейнера. В 1916 возвратился в Россию. После Октябрьской революции, в 1919—22, издавал журнал символистского направления — «Записки мечтателей». В послереволюционные годы писал преимущественно прозу: автобиографические повести «Котик Летаев» (1922), «Крещёный китаец» (1927), историческая эпопея «Москва» (ч. 1 — «Московский чудак», 1926, ч. 2 — «Москва под ударом», 1926; «Маски», 1932). В прозе Б. остался верен символистской эстетике, с её сюжетной разбросанностью, смещением плоскостей, вниманием к ритму, звуковому смыслу фразы. Разработал эстетику символизма (сборник статей «Символизм», 1910) и теорию ритма в стихе и прозе, где впервые применил математические методы («Ритм как диалектика» и «Медный всадник», 1929, и статьи в журнале «Горн» в 1919). Значительный интерес представляют мемуары Б.: «На рубеже двух столетий» (1930), «Начало века. Воспоминания» (1933) и «Между двух революций» (1934).

Соч.: Собр. соч., т. 4, 7, [М.], 1917; Мастерство Гоголя, М.— Л., 1934; Александр Блок и Андрей Белый. Переписка, М., 1940: Стихотворения и поэмы. [Вступ. ст. Т. Ю. Хмельницкой], М.— Л., 1966.

Лит.: Брюсов В., Далекие и близкие, М., 1912; Воронский А., Литературные портреты, т. 1, М., [1928]; Литературное наследство, [т.] 27—28, М., 1937; Михайловский Б. В., Русская литература XX в., М., 1939; История русской литературы, т. 10, М.— Л., 1954; Денисова Л., Проблема диалектики в советской эстетике 20-х годов, в кн.: Из истории советской эстетической мысли. Сб. ст., М., 1967, с. 407—13.

О. Н. Михайлов.

Бе́лый

Василий Федорович [19(31).1.1854, Екатеринодар, — 7(20).1.1913, Царское Село], русский генерал от артиллерии (1911), герой обороны Порт-Артура. Из кубанских казаков. С 1869 служил в артиллерии Кубанского казачьего войска, в 1873 произведён в офицеры. Участник русско-турецкой войны 1877—78, отличился при штурме Карса. Служил в крепостной артиллерии Карса, Варшавы, Севастополя. С 1900 командир Квантунской крепостной артиллерии. Во время русско-японской войны 1904—05 умело организовал артиллерийскую оборону Порт-Артура, разработал правила сигнализации и дозорной службы, впервые применил стрельбу с закрытых позиций. Был противником сдачи Порт-Артура. С 1906 начальник Владивостокской крепостной артиллерии. С 1911 в отставке.

Бе́лый

остров в Карском море, отделен от полуострова Ямал проливом Малыгина. Входит в Ямало-Ненецкий национальный округ Тюменской области РСФСР. Площадь 1900 км². Поверхность — равнина (высота до 24 м), полого спускающаяся к югу, покрытая тундровой растительностью. Много озёр.

Бе́лый

город, центр Бельского района Калининской области РСФСР. Расположен на р. Обше (бассейн Западной Двины), в 50 кмк Ю. от ж.-д. ст. Нелидово (на линии Ржев — Великие Луки). 4,5 тыс. жителей (1969). Льнозавод, леспромхоз. В районе — льноводство. Известен с 1359.

1. 1. бе́лый;
2. бе́лая;
3. бе́лое;
4. бе́лые;
5. бе́лого;
6. бе́лой;
7. бе́лого;
8. бе́лых;
9. бе́лому;
10. бе́лой;
11. бе́лому;
12. бе́лым;
13. бе́лый;
14. бе́лую;
15. бе́лое;
16. бе́лые;
17. бе́лого;
18. бе́лую;
19. бе́лое;
20. бе́лых;
21. бе́лым;
22. бе́лой;
23. бе́лою;
24. бе́лым;
25. бе́лыми;
26. бе́лом;
27. бе́лой;
28. бе́лом;
29. бе́лых;
30. бе́л;
31. бела́;
32. бе́ло;
33. бело́;
34. бе́лы;
35. белы́;
36. беле́е;
37. побеле́е;
38. беле́й;
39. побеле́й.
40. 2. бе́лый;
41. бе́лые;
42. бе́лого;
43. бе́лых;
44. бе́лому;
45. бе́лым;
46. бе́лого;
47. бе́лых;
48. бе́лым;
49. бе́лыми;
50. бе́лом;
51. бе́лых.

БЕЛЫЙ, о цвете, масти, краске: бесцветный, противный черному.

| В сравнительном смысле, светлый, бледный. Белое вино, белое пиво, мед, сливы; белое лицо, белый хлеб, называются так для отличия от красного (вина, меда), черного (пива, слив, хлеба), зеленого (вина хлебного) и пр.

| Чистый, незамаранный, незапятнанный. Белый платок, рубашка; белая бумага, белый пол. Рубаха черна, да совесть бела. Выдь на крыльцо, покажи свое белое лицо. Рука руку моет, и обе белы живут. Что кому за дело, что жена моя не бела, я и сам нехорош. Белые ручки чужие труды любят. Говорит бело, а делает черно. Белоручка, чистоплюйка, да умом подошел (или обносился). Бел лицом, да худ отцом. Бел как лунь, как плат (полотно, скатерть, полотенце), как стена, как снег. Белее снега. Тогда сиротке и праздник, когда белую рубаху дадут. Черные ризы не спасут, белые (пестрые) не погубят. Белая деньга про черный день. Рыло (одежа) черно, да совесть бела. Белое венчальное, черное печальное. Свет бел, да люди черны. Черная коровка дает белое молочко. Белое ест, черное роняет? лучина горит. Кто смел, тот и бел. Всякому свое и немыто бело. Из черного не сделаешь белого. Моя роденька личиком беленька. Родился сын, как белый сыр. Мыло серо, да моет бело. Рубашка беленька, да душа черненька. Черных кобелей набело перемывать. Молоденька, зубки беленьки.

| ·стар. белый или обельный, свободный от подати; белая земля, белое место доныне называется земля церковная; белые крестьяне, свободные от всех податей и повинностей, беломестцы, белопоместцы, белосошные(?). Обельные крестьяне есть в Олонецкой губернии, пожалованные за услуги царице Марфе Иоанновне; а белопашцы, в Костромской, потомки Сусанина. Народ называет белым: веру свою, царя и отечество. На белой Руси не без добрых людей. Кроме Великой, Малой и Новой Руси, остальная, ·т.е. западная часть ее разделяется на Белую (Могилев, Витебск, Минск), Черную (Гродно, Ковна) и Червонную (Волынь, Подол). Белоторговый, ·стар. краснорядец, торгующий панским товаром. Белый свет, белсвет, вольный свет, открытый мир, свобода на все четыре стороны; весь свет, мир, вся земля наша и все люди. Белсветный, набелсветный, все что есть на целом или на белом свете. Согнать с бела-света. Без правды жить - с бела-света бежать. Черного кобеля не вымоешь добела. Не роди мати на белый свет. Дружка нет: не мил и белый свет. Выйду погулять, на белый свет позевать. Деньга про белый день, деньга про красный день, да деньга про черный день. Бел снег, да не вкусен; черен мак, да бояре едят. Черное к белому не пристанет. Белое духовенство, не монашествующее, которое именуется черным. Белая барыня, петерб. приветливое обращение продавцов, разносчиков к покупательницам. Белый день, весь день, целый день, Божий день. Белый лист, белая бумага, чистая, неисписанная. Белый лес орл., калуж. березник, березняк; а вообще; береза, осина, граб, бук, липа. Белый бук, белый дуб, виды этих дерев. Белый цвет, иванов цвет, растение Leucanthemum vulgare. Белый гриб, иногда называют так: боровики, березовики и собственно белые грибы, лучшие из всех наших грибов, но большею частью разумеют одни последние. Белая капуста, твердые и чистые кочни обыкновенной капусты, с которых сняты наружные листья, составляющие серую капусту. Белый товар, сапожный, некрашеный товар, дубленого цвета. Белая рыба или бельчуг муж., камч. род сельди, рунной, стайной рыбы; вообще же местами называют так всякую мелкую, чешуйчатую рыбу, отличая ее от черной (крупной чешуйчатой) и красной (белуга, осетр, шип, севрюга, стерлядь). Белорыбица, белая рыбица, рыба из рода лососей, Salmo leucichtys. Белое оружие, холодное, рукопашное, острое, не огневое: сабля, штык, копье, кинжал. Белые штаны (воен. красные), чин генерала. Белый порох, употребляемый для стрельных колпачков, а не для зарядов, гремучая ртуть ·и·др. составы. Белый рунд, военный обход, для осмотра часовых перед восходом солнца. Белый камень, горная порода, состоящая главнейше из полевого шпата; в воровской торговле, мышьяк. Бел камень, бел-горюч камень, иногда с прибавкой: алатырь, алабырь, волшебный, загадочный, поминаемый в песнях, сказках и заговорах (электрон, янтарь?). Белая руда, золотая, телуристое золото; свинцовая, углекислый свинец. Белое золото, бледное, по примеси серебра или по способу отделки; ·противоп. красное. Белое железо, необычайно мягкое, белее обыкновенного, встречается в испанских ружейных стволах. Белое железо или белая жесть, листовое железо, покрытое оловом, луженое. Белый чугун, ярый, яркий, жесткий и хрупкий чугун. Белое серебро, у пробирщиков, самое чистое, не содержащее заметного количества лигатуры, ·т.е. иного металла. Белый брак, на монетном дворе, браковка или отборка серебряных кружков, под чеканку, по весу и доброте. Белый плавень, хим. состав для изведки металлов в смесях, получаемый от вспышки селитры пополам с винным камнем. Белая варница, солеварня, где топка под чреном устроена печью с трубой, а не простой ямой, как в черных варницах. Белая изба, где печь устроена с трубой, в противность черной, где трубы нет, а дым валит из печи в комнату и выходит дверьми, либо волоковым, дымовым оконцем. Иногда белая изба, или белая половина, зовется у крестьян чистая половина, горница, с голландской печью. Говорят также: изба или печь по-белому, по-черному. Белый двор, твер. некрытый, без дрина. Белая швея, белошвейка, чистая швея, но не портниха. Белая кухарка, не стряпуха, а повариха, мастерица, приспешница на господ. Белое племя людей, ·противоп. цветному: черному, бурому, желтистому и пр. Белая горячка, всякое временное, внезапное помешательство; бред без горячки или при видимом, впрочем, здоровье; сумасшествие с перепою, коли кто допьется до чертиков, запойная горячка, бешенец. Белые пути, маньяк, падающие звезды. Белые стихи, стихи без рифм, мерные строки. Белое и черное письмо, или белое и черновое, когда пишут набело, либо начерно: белое, чистое, начисто; черное, с помарками, поправками, для переписки набело. Белый, или вкрасне, в чистом, опрятном виде, в холе и довольстве. Полюби-ка нас вчерне, а вбеле (вкрасне) и всяк полюбит. Кругленько, беленько, всему с вету миленько? деньга. Личико беленько, да ума маленько. Беленько вам, привет прачке, как: хлеб-соль, Бог-на-помочь и пр. Белая трава, порушник, Centaurea Marschaliana. Белым-белый, белехонький, белешенький, весь белый, без пестроты, чисто или ярко-белый. Беловатый, белавый, белявый, светлый, весьма бледный, избела-цветной. Беловатое облачко. Белесоватый, белузоватый твер. белесый, светловатый, подернутый нечистою белизною, с отбелом, грязно или мутно-белый; чалый. Белесовина, белесина, белузовина жен. пежина, ласина, светловатое, беловатое пятно. Беловатость, белесоватость жен. состояние ·по·прилаг. Беловой, написанный или начерченный набело, не черновой; белый.

БЕ́ЛЫЙ, -ая, -ое; бел, бела, бело и бело.

1. Цвета снега или мела. Белая бумага. Б. парус.

2. полн. Светлый, в противоположность чему-н. более тёмному, именуемому чёрным. Б. хлеб (пшеничный). Б. гриб (ценный трубчатый съедобный гриб с белой мякотью, с бурой шляпкой и толстой белой ножкой). Белое вино. Белые ночи (ночи на севере, когда сумерки не переходят в темноту).

3. полн. В первые годы гражданской войны: относящийся к вооружённой борьбе за восстановление законной власти в России. (adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({}); Б. офицер.

4. белый, -ого, муж. То же, что белогвардеец.

5. полн. Со светлой кожей (как признак расы). Цветные и белые (сущ.).

• Белая горячка тяжёлая психическая болезнь на почве алкоголизма.

Белое мясо телятина, мясо кур, индеек, а также нек-рые сорта дичи (во 2 знач.).

Белый танец танец, на к-рый дамы приглашают кавалеров.

Белые стихи (спец.) стихи без рифм.

Белый билет (разг.) свидетельство о неспособности нести военную службу.

Средь бела дня 1) днём, когда совсем светло (разг.). Напали средь бела дня; 2) открыто, у всех на виду, не стесняясь (разг. неод.). Мошенничает средь бела дня.

Белым-бело (разг.) очень бело (см. белый в 1 знач.).

-ая, -ое; бел, бела́, бе́ло и бело́, бе́лы и белы́.

1.

Цвета снега, молока, мела; противоп. черный.

Белые облака. Белая бумага. Белый как снег. Белый как мел.

□

Однажды в ясную солнечную погоду я видел, как с моря надвигалась стена тумана совершенно белого, молочного цвета. Чехов, Остров Сахалин.

За столиком сидел, распивая чай , огромный повар в белой куртке, в белом колпаке. М. Горький, В людях.

2. Очень светлый.

Белые руки. □

Посылаю наших деревенских гостинцев — малинки из своего сада, белого медку. И. Гончаров, Обыкновенная история.

||

Светловолосый, со светлой кожей.

Она была нежна, бела, синеглаза, а работу любила простую, грубую. Бунин, Аглая.

— [Девочка] белая, черная? — Да не знаю… — замялась Аня, — скорее рыженькая. Солнцев, По ту и по эту сторону.

||

только полн. ф.

Светлокожий (как признак расы).

Белая раса.

| в знач. сущ. О человеке. бе́лый, -ого, м.; бе́лая, -ой,

ж. Таитяне никогда не видели белых вблизи, однако знали, что корабли их несут смерть. Н. Чуковский, Водители фрегатов.

3.

Ясный, светлый (о времени суток, о свете).

Белый день занялся над столицей, Сладко спит молодая жена. Н. Некрасов, Маша.

Ходит он в ночи безлунной, Бела утра ждет. Огарев, Деревенский сторож.

4.

только полн. ф. устар. и обл. Чистый.

Белая горница. Белая половина (в избе).

5.

только полн. ф.

В первые годы Советской власти: контрреволюционный, действующий против Советской власти или направленный против нее.

Белая армия. Белый террор.

□

Белый десант высадился в трех пунктах азовского побережья. Фурманов, Красный десант.

| в знач. сущ. О человеке. бе́лый, -ого, м. (преимущ. мн. ч.).

Отряд белых.

6. в знач. сущ. бе́лые, -ых, мн.

Шашки, шахматные фигуры светлого цвета в отличие от черных.

Играть белыми. Ход белых.

7.

Как составная часть некоторых зоологических и ботанических названий.

Белая куропатка. Белый медведь. Белый гриб. Белый налив. Белая акация. Белая лилия.

белый билет

свидетельство об освобождении от военной службы.

- белая гвардия

белая горячка

тяжелое психическое заболевание, возникающее вследствие алкоголизма и сопровождающееся бредом и галлюцинациями.

- белая кость

- белая магия

белые места; белые пятна

1) неисследованные или малоисследованные районы;

- белые мухи

белое мясо

куриное мясо или телятина.

- белыми нитками шито

белые ночи

северные летние ночи, когда вечерние сумерки непосредственно переходят в утренние без наступления темноты.

- белый свет

белые стихи

нерифмованные стихи.

- белый уголь

белый хлеб

пшеничный хлеб (из высоких сортов муки).

- довести до белого каления дойти до белого каления

- называть белое черным; принимать белое за черное

- сказка про белого бычка

- черным по белому

- дела как сажа бела

БЕ́ЛЫЙ, белая, белое; бел, бела, бело.

1. Цвета снега или мела; ант. черный. Белая береза.

2. Светлый. Белое вино. Белый хлеб.

3. Контрреволюционный, белогвардейский (употр. со времен Великой французской революции, когда обозначало сторонника Бурбонов); ант. красный. Белый офицер. Белая гвардия (см. гвардия).

|| в знач. сущ., преим. мн. белые, белых. Белогвардейцы. В плену у белых.

4. Белокожий (о расе, в отличие от краснокожих и т.д.). Белая раса.

|| В знач. сущ., преим. мн. белые, белых. Люди белой расы. Ненависть к белым в колониях.

❖

I

Белый гриб.

II

см. белые II

III

см. белые III 2.

IV

1.

Имеющий цвет снега, молока, мела.

Ant:

чёрный

2.

Испечённый, приготовленный из пшеничной муки (о хлебе, мучных изделиях).

3.

Очень светлый или светлее обычного.

отт. перен. разг. Очень бледный (от страха, испуга, болезни и т.п.).

отт. перен. разг. Светло-русый, белокурый.

отт. перен. разг. Седой.

4.

Ясный, светлый (о времени суток).

5.

Не заполненный текстом, рисунками; не исписанный, чистый (о листе бумаги).

6.

Незапятнанный, нравственно безупречный.

7.

Употребляется как постоянный эпитет в народно-поэтической речи.

V

Связанный с естественными силами природы, способный избавить ото зла или излечить (о магии).

Ant:

чёрный VII 1.

VI

Официальный (о прессе).

Ant:

жёлтый IV

БЕЛЫЙ - город в Российской Федерации, Тверская обл., на р. Обша. 15,3 тыс. жителей (1992). Льнозавод. Известен с 1359.

БЕЛЫЙ Андрей (настоящие имя и фамилия Борис Николаевич Бугаев) (1880 - 1934), русский писатель. Один из лидеров символизма. Для творчества Белого характерны мистические мотивы (с 1912 - антропософия), гротескное восприятие действительности ("Симфонии"), порой формальное экспериментаторство (сборник "Золото в лазури", 1904). В сборнике стихов "Пепел" (1909) трагедия деревенской Руси. В романе "Петербург" (1913 - 14, переработанное издание 1922) саркастическое изображение российской государственности. Мемуары, автобиографическая проза. Исследования, в том числе поэтики Н.В. Гоголя.

См. цвета.

бе́лый бел, бела́, бело́, укр. бíлий, ст.-слав. бѣлъ, болг. бял, сербохорв. би̏о, биjу̀ела, словен. bė̂ɫ, чеш. bílý, польск. biaɫy, в.-луж., н.-луж. běɫy. Исконнородственно др.-инд. bhālam "блеск", bhāti "светит, сияет", греч. πεφήσεται "явится" (от φαίνω из *φάνι̯ω), πέφη ̇ ἐφάνη (Гесихий), лит. boiúoti "отливать белым, белеть", лтш. bãls "бледный, блеклый", лит. balas "белый", греч. φαλός ̇ λευκός (Гесихий), φάλιος "светлый, белый", кимр. bal "белолицый", алб. ballë "лоб", др.-исл. báI "огонь", далее лит. balà "болото", báltas "белый"; см. Бернекер 1, 55; Траутман, BSW 29 и сл.; М. – Э. 1, 272; Буазак 1013 и сл.
•
• [См. еще Ерне, Die slav. Farbenbenennungen, 1954, стр. 104 и сл. - Т.]

1. прил. white на белом свете средь бела дня шито белыми нитками белый билет белая горячка белое духовенство белая кость белый лист - белый стих белая страница белый медведь белая сова белый песец белый уголь белое мясо белое вино белый хлеб белая береза только для белых черным по белому
2. муж.;
скл. как прил.
1) White (Guard) ист.;
white (о расе)
2) только мн.;
шахм. White ед.бел|ый -
1. прил. white;
~ воротничок white collar;

2. в знач. сущ. мн. ист. White (Guard);

3. в знач. сущ. мн. шахм. White sg.;
~ билет military service exemption certificate;
~ гриб boletus (mushroom);
~ые стихи blank verse sg.;
среди ~а дня in broad daylight;
это шито ~ыми нитками it is all too obvious, it is quite transparent;
~ая горячка delirium tremens;
Белый дом (резиденция президента США) the White house;
~ хлеб white bread;
~ое вино;

1) white vine;

2) разг. vodka;
~ые ночи Уwhite nightsД, midnight sun;
~ые пятна на карте истории blanks, blank spaces on the map in the history;
~ая ворона white crow, outsider;
~ая кость ирон. blue blood.

white

adj.white

белый 1. прил. weiß 2. в знач. сущ. м Weißgardist m 2c а белая горячка мед. Säuferwahnsinn m 1 белый гриб Steinpilz m 1a среди бела дня am hellichten Tage на белом свете in der weiten Welt белые ночи die weißen ( hellen] Nächte

1)прил. weiß

2) в знач. сущ. м Weißgardist m

•
•

белая горячка мед. — Säuferwahnsinn m

белый гриб — Steinpilz m

среди бела дня — am hellichten Tage

на белом свете — in der weiten Welt

белые ночи — die weißen ( hellen ) Nächte

белыйweiß

1)прил. blanc(f blanche)

2) сущ. чаще мн.

белые этн. — blancs m pl

3) сущ. м. см.белогвардеец

•
•

белая горячка — délire m alcoolique, delirium m tremens

белый гриб — bolet m (comestible), cèpe m

белое мясо — viande blanche

белые стихи — vers blancs

белый уголь — houille(придых.) blanche

белые ночи — Nuits Blanches(в Санкт-Петербурге)

белый билет — certificat m de réforme

белая кость ирон. — прибл. sang m bleu; aristocratie f

белые пятна (на карте) — des blancs

белые пятна истории — pages blanches de l'histoire

средь бела дня разг. — en plein jour, en plein midi

на белом свете — dans le monde

белый как полотно — blanc comme un linge

это шито белыми нитками разг. — c'est cousu de fil blanc

1)прил. blanco

бе́лое вино́ — vino blanco

бе́лый хлеб — pan de trigo

2)мн.(о духовенстве) secular

3) м. ист.(контрреволюционер) guardia blanco

4) мн. бе́лые шахм. blancas f pl(fichas)

•
•

бе́лое мя́со — carne blanca

бе́лый гриб — boleto blanco

бе́лый медве́дь — oso blanco

бе́лая воро́на — mirlo blanco

бе́лая горя́чка — delírium tremens

бе́лые стихи́ — versos libres

бе́лый биле́т — cartilla de licenciamiento

бе́лое духове́нство — clero secular

бе́лая кость — sangre azul

бе́лые места́, бе́лые пя́тна (на карте) — lugar (zona) en blanco

бе́лые но́чи — noches blancas

бе́лый свет разг. — mundo m

на бе́лом све́те разг. — en el mundo

среди́ (средь) бе́ла дня разг. — en pleno día

довести́ до бе́лого кале́ния — sacar de quicio (de sus casillas)

черным по бе́лому (написано) разг. — negro sobre blanco; sin faltar punto ni coma

э́то ши́то бе́лыми ни́тками разг. — esto está sólo hilvanado (poco disimulado)

ска́зка про бе́лого бычка́ — el cuento de Maríasarmiento (de nunca acabar)

прил.

1)bianco

белая бумага — carta bianca

белый парус — vela bianca

белый как снег — см.белоснежный

2)полн. ф.(светлый, в противоположность чему-л. темному, черному)

белый хлеб (пшеничный) — pane bianco

белый гриб — boleto, porcino

белое вино — vino bianco

белые ночи — notti bianche

3) полн. ф. сущ.

а)(контрреволюционный в 1917 и гражданскую войну) di / delle guardie bianche; guardia bianca

б)(со светлой кожей - признак расы) bianco

4)(седой) bianco, canuto

белая борода — barba bianca

5)шахм.

а) мн. ж. il Bianco

б)прил. del Bianco

•

-средь бела дня

•
•

белая горячка — delirium tremens

белое мясо — carne bianca

белые стихи спец. — verso libero

белый билет разг. — certificato di esenzione dalla leva

белый шар — palla bianca

белый уголь — carbone bianco

белая книга — libro bianco

белое золото — cotone m

белое пятно — buco nero, zona bianca, punto oscuro

белый флаг — bandiera bianca

Белый

БЕЛЫЙ Андрей (14/X 1880–) (Борис Николаевич Бугаев) — современный писатель. Отец его, Николай Васильевич Бугаев — выдающийся ученый, профессор математики Московского университета. В 1891 Б. поступает в частную гимназию Поливанова, где в последних классах увлекается буддизмом, браманизмом, оккультизмом, одновременно изучая литературу. Особое влияние на Б. оказывают тогда Достоевский, Ибсен, Ницше. К этому же приблизительно времени относится и его увлечение Влад. Соловьевым. Вместе с тем Б. упорно читает Канта, Милля, Спенсера. Таким образом уже с юношеских лет Белый живет как бы двойственной жизнью: художественно-мистические настроения он пытается соединить с позитивизмом, со стремлением к точным наукам. Не случайно поэтому Б. в Московском университете (1899) выбирает естественное отделение математического факультета, работает по зоологии беспозвоночных, изучает, Дарвина, Ферворна, химию, но не пропускает ни одного номера «Мира искусства», следит за Мережковским (см.). Мистицизм, Влад. Соловьев, Мережковский побеждают в Б. Дарвина и Милля. Б. пишет стихи (1901), прозу, входит в кружок «Скорпиона», в 1903 кончает университет, сближается с московскими символистами, с Бальмонтом, с Брюсовым, позже (1905) — с Мережковским, Вяч. Ивановым, Александром Блоком. В этом же году он поступает на филологический факультет, но затем оставляет его, сотрудничает в «Весах» (1904–1909). Б. неоднократно переживает разочарования в мистицизме, осмеивает его и в стихах и в прозе, пытается найти из него выход то в неокантианстве, то в особом народничестве, но в конце концов вновь возвращается к религиозно-мистическим учениям, которые полностью отражаются и в его произведениях.

В 1910–1911 Б. путешествует по Италии, Египту, Палестине, в 1912 сходится с главой антропософов Рудольфом Штейнером, становится его учеником, фактически отходит от прежнего кружка писателей, работает над своими прозаическими вещами; в Россию возвращается в 1916. После Октября он в московском Пролеткульте ведет занятия по теории поэзии и прозы среди молодых пролетарских писателей. В 1921 уезжает за границу, в Берлин, где живет около двух лет, сотрудничая между прочим в Горьковском журнале «Беседа»; затем возвращается вновь в Москву, поселяется в деревне и продолжает усиленно работать.

Б. как поэт написал ряд книг: «Золото в лазури» (1904), «Пепел» (1909), «Урна» (1909), «Христос воскресе» (1918), «Королевна и рыцари» (1919), «Первое свидание» (1921), «Звезда» (1922), «После разлуки» (1922). При всем своем ритмическом своеобразии и богатстве стихи Б. менее значительны, чем его художественная проза. Начало художественной прозы Б. надо отнести к его «Симфониям» (1902), которые являются как бы переходом от стихов к прозе. Далее следуют: «Кубок метелей» (1908), двухтомный роман «Серебряный голубь» (1910), роман «Петербург» (1913–1916), лучшее произведение из всего написанного Б. ныне тщательно вновь переработанное им для нового издания «Никитинских субботников» (1928). После «Петербурга» Б., напечатаны: «Котик Летаев», «Крещеный китаец» («Преступление Котика Летаева»), «Эпопея», наконец — роман «Москва», еще не законченный. Перу Б. принадлежит также ряд теоретических работ по вопросам теории искусства, по ритмике; им написано немало и литературно-публицистических статей. Главнейшей его теоретической работой является книга «Символизм»; должны быть также отмечены его статьи «На перевале», «Поэзия слова», «Революция и культура» и т. д.

Б. в нашей литературе является провозвестником особого символизма. Его символизм — символизм мистический. В основе лежит религиозно-нравственное мировоззрение. Символ Б. не обычный реалистический символ, а Символ-Лик, потусторонний, хотя Б. и пытается сделать его имманентным действительности. Символ — это этическая норма, воплощенная в живом образе — мифе. Этот образ-миф постигается путем мистического опыта. Искусство здесь явным образом соприкасается с религией, даже больше — становится религией религий. «Образ Символа, — утверждает Б., — в явленном Лике некоего начала; этот Лик многообразно является в религиях; задача теории символизма относительно религий состоит в приведении центральных образов религий к единому Лику».

Мир Б. есть мир бредов, пламенных стихий, раскаленных сатурновых масс, грозных, непрерывно меняющихся мифологических образов. В таком именно виде воспринимает окружающую действительность Котик Летаев: его первые сознательные состояния совпадают с бредовыми видениями, к-рые ощущаются им как подлинная явь. Отсюда — чувство неустойчивости, непрочности вселенной, бессмыслицы и путаницы. Наше сознание пытается овладеть этой «невнятицей», оно упорядочивает, вносит закономерность в мир Фалеса и Гераклита; возникает, устанавливается эмпирическая бытийственность, но эта «твердь» не отличается даже и относительной прочностью: бредовое, огненное, хаотическое начало во всякий момент грозит прорваться, затопить в сущности жалкий материк, построенный нашим сознанием. Подлинный мир пугает, он страшен и в нем одиноко и жутко человеку. Мы живем посреди постоянных крушений, во власти всепожирающих страстей, допотопных мифов. Они — и есть подлинная реальность; наоборот, наша действительность есть нечто случайное, субъективное, мимолетное, ненадежное. Таков же и человек в своей сущности и вся им созданная общественная жизнь. Порог сознания шаток, его всегда легко может разрушить любой случай: тогда сознанием овладевает бессознательное, бреды, мифы. Прогресс, культура — прививают людям новые навыки, привычки-инстинкты, чувства, мысли, но и это скорее видимость. «Доисторический мрачный период, — думает профессор Коробкин, — еще не осилен культурой, царя в подсознании; культура же — примази: поколупаешь — отскочит, дыру обнаружив, откуда, взмахнув топорищами, выскочат, черт подери, допотопною шкурою обвисшие люди...» Человек носит в себе гориллу. Столяр Кудеяров, глава секты «Серебряный голубь», оказывается изувером, душителем, убийцей. Сенатор Аблеухов, его сын Николай, лишь только по внешности своей являются культурными людьми: на самом деле они все еще подлинные потомки дикого монгола, они — варвары, разрушители. Котику Летаеву постоянно угрожает опасность потерять действительность: ее всегда может поглотить мир бредов. Современная цивилизация представлена в «Москве» Мандро: он прохвост и одновременно зверь, дикарь; такой же зверь сидит и в культурнейшем буддологе Доннере. Дикарским, разрушительным началом проникнута борьба и психология масс. Поэт Дарьяльский в «Серебряном голубе», разочаровавшись в столичных салонах, уходит в деревню к сектантам; там среди полей, в лесах, среди народа он ищет успокоения и новой правды. «Опыт» приводит Дарьяльского к краху: на Русь прет косная сила Востока, «серебряные голуби»-сектанты источены дикими хлыстовскими, распутинскими радениями. Дарьяльского убивают. Революция 1905 воспринимается Б. в «Петербурге» как нашествие желтых азиатских полчищ, тамерлановых орд, готовых потопить в океанах крови Россию, Запад, культуру. Несомненно в этих опасениях отразились влияния на писателя и Влад. Соловьева с его рассуждениями о восточной опасности, и проповеди Мережковского, упорно писавшего о грядущем хаме. Позже Б. увидел дикарей «с топорищами» в представителях буржуазного Запада, в Мандро, в Доннере: это они «проткнули земной шар войной», занесли преступную руку над наукой, над искусством, над всем культурным в человечестве, это они грозят гибелью миру. Против них направляется удар со стороны большевика Киерко и его сторонников, но еще неизвестно, спасут ли они мир от гибели, или и Киерко суждено тоже погибнуть от довременного хаоса, господствующего кругом. Во всяком случае Б. в современных событиях видит пока только разрушение, о творческих силах революции он лишь обещает рассказать, но еще не рассказал.

Мир, как он есть, — катастрофичен. Он открывается в ураганных, в вихревых стихиях, в бредах, в сумятице, в бестолочи. Спасение от этого «не-я» в нашем «я», в разуме. Разум осмысливает невнятицу, строит эмпирический мир причинности, он — единственный оплот против космических бурь. «Помню: — я выращивал комнаты, я налево, направо, откладывал их от себя; в них — откладывал я себя: средь времен; времена — повторения обойных узоров: миг за мигом — узор за узором; и вот линия их упиралась мне в угол; под линией линия и под днем новый день; я копил времена; отлагал их пространством...» Конечно к показаниям Котика Летаева надо относиться с известной осторожностью: скорее они показательны для самого Б. как для писателя: Б. от «не-я» укрывается в «я», «я» проецирует из себя время, пространство, вещи, оно опутывает мир бреда линиями, оно взвешивает, измеряет. Главные герои Б. — тоже солипсисты и крайние индивидуалисты. Сенатор Аблеухов боится необъятных диких российских пространств, людской уличной многоножки, он противопоставляет им, себе — циркуляр, карету, строгую линию петербургских проспектов, уравновешенную, рассчитанную в мелочах домашнюю жизнь. Его сын Николай подавляет в себе монгола Кантом. Профессор Коробкин от бессмысленной вонючей помойки, каковой ему представляется Москва, уходит в мир интегралов, иксов и игреков. Революционер Киерко твердо верит в осмысленность сущего. Задопятов отгораживается от жизненной невнятицы пошлыми, избитыми истинами.

«Я», разум, сознание — как бы обуздывают стихию. Казалось бы оплот найден, устойчивость приобретена. Однако материки действительности, образованные нашим «я» посреди океанических огненных стихий, отнюдь не прельщают писателя. Наше сознание, наш разум холоден, механичен, линеен. Он лишен плоти, жизни, подлинного творческого начала, в нем нет изобилия чувств, стихийности, он — сух, догматичен, он светит, но не греет. Познание дает нам разрозненные знания о мире, но оно не в состоянии ответить на главный вопрос, какую ценность имеет для нас космос, земля, люди, наша индивидуальная жизнь. Поэтому само по себе оно бесплодно и творчески бессильно. У Б. разум всегда оказывается жалким при столкновении с жизнью, к-рая есть невнятица, чепуха, варварство, дикая, необузданная сила. Разумное начало в Дарьяльском, в Аблеуховых, в Дудкине, в Коробкине, в Задопятове — мертво, ничтожно. Окончания повестей, романов Б. всегда трагичны: «разумное, доброе, вечное» гибнет от злой невнятицы, от хаоса, от дичи, «дебристый» мир торжествует, ужасная и нелепая сардинница-бомба разрывается самым неожиданным и страшным образом. Коробкина уничтожает горилла — Мандро. Мысль, умственная свобода, интеграл, корень, игрек, линия — иллюзия; «в доисторической бездне, мой батюшка, мы — в ледниковом периоде, где еще снятся нам сны о культуре...».

Между бытием и сознанием так. обр. — трагический дуализм: бытие бессмысленно, хаотично, сокрушительно, — разум — жалок, бесплоден, механичен, творчески бессилен. Противоречие абсолютно: «ножницы» не смыкаются эмпирическим путем. Очевидно примирение может быть достигнуто в мире трансцендентном. Символизм Б. и пытается сомкнуть «ножницы» между бытием и сознанием в потустороннем мире. Символ-Лик, по мысли писателя, есть живое Единство, оно осмысливает довременный хаос бытия и приобщает к творческому началу разум, познание. Лишь в Символе достигается высший синтез бытия и сознания.

Символ открывается в мистических опытах. Мистическим опытам учит антропософия, она знает эти тайны, она передает их с помощью особых упражнений, полностью они открываются только посвященным. Искусство становится теургией.

Символизм Б. неприемлем для передового класса, переустраивающего мир. Он возвращает нас к средневековью; характерно, что он насквозь рассудочен у Б. Мистический символизм Б. весь «от головы». Сам Б. настолько интеллектуально высок, что то и дело подвергает свой мистицизм критическим пересмотрам и даже иронии, иногда убийственной. Еще до революции он отправил Мессию в сумасшедший дом, его провозвестников едко высмеял, объявив, что мистику преподают в кабачках. Деревенский мистик Кудеяров оказывается изувером, прообразом хитренького Распутина; сверхчувственные постижения террориста Дудкина расшифровываются автором совсем реалистически: он — алкоголик. О Котике Летаеве читатель узнает, что он непрерывно болел в детстве то корью, то скарлатиной, то дизентерией и т. д. Б. сам немало постарался над разрушением своего «Иоаннова здания» — символизма, долженствующего увенчать художественный мир писателя. Лучший приговор символизму заключается в опыте, к-рый проделан самим писателем. Мистические, символические места в поэзии и в прозе Б. — самые надуманные, неубедительные, художественно сомнительные. Художник в Б. начинается там, где кончается мистический символист. Это понятно: нельзя объять необъятного, а тем более в искусстве, к-рое по своему существу, по своей природе материалистично.

Б. с необычайной, мы сказали бы, с предельной отчетливостью и талантом отразил кризис жизни и кризис сознания господствующего до сих пор класса, неуклонно идущего к гибели. Одиночество, индивидуализм, чувство катастрофичности, разочарование в разуме, в науке, смутное ощущение, что идут новые, другие, здоровые, крепкие и бодрые люди, — все это очень типично для эпохи упадка буржуазии. Однако Б. — первоклассный художник. При всей своей неуравновешенности и неустойчивости, тяготении к оккультизму Б. сумел создать ряд пластично ярких типов и образов. Влияние Гоголя, Достоевского, Толстого тут несомненно, но это не мешает самобытности Б. Он прекрасно видит полюсы: бредовое, хаотическое, бессмысленное, с одной стороны, и механически, холодно и пусто-рассудочное — с другой. Здесь Б. вполне самостоятелен. Пусть он преувеличивает, порой впадает в шарж, не умеет, не может синтетически восстановить мир по сю сторону и проецирует некий сверхтуманный символ, оказывающийся в лучшем случае зайчиком на стене — художественные заслуги Б. очевидны. Иногда Б. выбирается из чернодырья, из мрачных своих лабиринтов, забывает о хаотических видениях, и тогда он с замечательным, тонким мастерством воспроизводит картины далекого и милого детства, умело рассказывает о простых, о наивных и радостных вещах в природе и в жизни. У Б. нечему учиться современному советскому писателю, когда нужно изображать революционное подполье, заводы, рабочих, митинги, баррикады. Здесь Б. беспомощен. Его революционеры неправдоподобны, его рабочие и крестьяне неопределенны, бледны и схематичны, это действительно какие-то «многоречивые субъекты», либо тупицы, они говорят на каком-то нелепом, ерническом языке. Но у Б. есть Аблеуховы, Липпанченки, Задопятовы, Мандро, Коробкины. Этот мир прекрасно известен писателю. Здесь он свеж и оригинален, его характеристики этих людей убедительны и метки, их нельзя обойти ни писателю, ни читателю. Здесь у Б. есть свои открытия.

Б. владеет тайной художественной детали и, может быть, даже злоупотребляет иногда этой способностью, своим чутьем видеть самое мелкое, с трудом отличаемое и улавливаемое. Его метафоры и эпитеты выразительны, поражают своей новизной, они словно шутя даются писателю. Несмотря на причуды, на тяжеловесность и громоздкость его произведений, они сюжетно всегда занимательны.

Стилистическая манера Б. отражает двойственность и противоречивость его мироощущения. У Б. — «ножницы» между бытием, к-рое есть хаос, катастрофа, и сознанием, к-рое механично, линейно и бессильно. В соответствии с этим двойственен и стиль Б. Б. избегает неопределенных глагольных форм: «был», «есть», «стал», «находился», у него ничего не покоится, не пребывает, все находится в процессе непрерывного становления, активного изменения. Отсюда его пристрастие к новым словообразованиям, не всегда уместным и удачным. В этой своей части стиль Б. «взрывчат», динамичен. Но Б. кроме того пишет ритмической прозой. Ритмическая проза вносит в его манеру однообразие, монотонность; в его ритмике есть что-то застывшее, рассудочное, слишком выверенное, манерное. Это часто отталкивает от Б. читателя. За всем тем, несомненна заслуга Б.: что он с особой настойчивостью подчеркнул, что в художественной прозе слово — искусство, что у него есть свой музыкальный, чисто фонетический смысл, который дополняет «буквальный смысл»; этот смысл постигается в особом внутреннем ритме стихотворения, романа, повести. Теоретические работы Б. по внутренней ритмике произведений искусства заслуживают особого внимательного разбора.

Как поэт Б. тоже индивидуален, но прозаик в нем сильней. В стихах Б. с особой силой отразились чувства одиночества, духовной опустошенности, отчаяния, скептицизма. «Гражданским мотивам» посвящена его книга стихов «Пепел». Критика справедливо усматривала в этой книге попытку возвратиться в известной степени к Некрасову. Некоторые из стихотворений, вошедших в «Пепел», отмечены исключительной искренностью и пафосом; к сожалению, «некрасовские» настроения в дальнейшем у Б. не получили никакого развития.

Влияние Б. на современную литературу до сих пор остается очень сильным. Достаточно отметить Бор. Пильняка, Сергея Клычкова, Артема Веселого, — поэтов «Кузницы» первого периода. Правда, это влияние ограничивается больше формальной стороной.Библиография:

Владиславлев И. В., Русские писатели, М. — Л., 1924 (библ. произв. А. Б.).

Коган П., Об А. Б., «Красная новь», IV, 1921; Аскольдов С. А., Творчество А. Б., альманах «Литературная мысль», кн. I, 1923; Воронский А., Литературные отклики, «На стыке», М., 1923; Иванов-Разумник, Вершины (А. Блок, А. Б.), П., 1923; Троцкий Л., Литература и революция (гл. Внеоктябрьская литература), М., 1923; Горбачев Г., Капитализм и русская литература, Л., 1925; Его же, Очерки современной русской литературы, изд. 3-е, Л., 1925.

БЕЛЫЙ

БЕЛЫЙ Андрей (настоящее имя Борис Николаевич Бугаев) [14 (26) октября 1880, Москва—8 января 1934, там же] —русский поэт, писатель и философ. Автор многочисленных работ по философии, среди которых—“Эмблематика смысла” (в книге “Символизм”, 1910), “Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности” (1917), “О смысле познания” (1922), “На перевале” (“Кризис жизни”, “Кризис мысли”, “Кризис культуры”; 1923), а также большая незаконченная и до сих пор неизданная работа по философии культуры “История становления самосознающей души”, над которой Белый периодически работал в 1926 и 1931. Несмотря на “черновой” стиль исполнения (он охарактеризовал однажды одну из своих книг как “предзамысел к неисполненным еще работам, которых неисполненность мучит меня” —Андрей Белый и ИвановРазумник. Переписка. СПб., 1998, с. 502), философские труды Белого не уступают по значимости его прозе. Если в литературно-критических кругах стало (особенно после отзыва В. Набокова) общим местом говорить об авторе “Петербурга” и “Котика Летаева” как об одном из величайших романистов 20 в., стоящем в одном ряду с Дж. Джойсом, Ф. Кафкой и М. Прустом, то и в авторе “Символизма” и “Кризисов” можно увидеть мыслителя, предвосхитившего и во многом детально разработавшего воззрения, зачисленные позже в философскую классику века,—достаточно назвать Э. Кассирера (“Философия символических форм”), Н. Гартмана (“Основные черты метафизики познания”), X. Ортегу-и-Гассета (“Восстание масс”), О. Шпенглера (“Закат Европы”), Э. Гуссерля (“Кризис европейских наук”).

Для философского становления Белого характерны поляризация сознания и одновременная интенсификация его полюсов. Даже во внешних фактах биографии отображена эта дуальность: автор “Симфоний” и экстравагантный апокалйптик не только уживается со студентом-естественником, но оба пытаются найти точку имманентности и органической взаимосовместимости. Любопытно сопоставить в этой связи статьи “Священные цвета” (1903) и “Принцип формы в эстетике” (1906), вошедшие впоследствии в книги “Символизм” (1910) и “Арабески” (1911): если одна в экзальтированных тонах излагает стихийнотеософскую символику цвета, то вторая пытается объяснить творческий метод Ибсена и Гёте с помощью закона Бойля — Мариотта. Этой поляризованностью сознания отмечены и вехи философского ученичества Белого, с одинаковым напряжением погружающегося в эксцессы логического и алогического, рационального и иррационального—в линиях: Шопенгауэр, Ницше, Веданта, историческая теософия, с одной стороны, и Кант, Риккерт, Коген, естествознание—с другой. Решающее значение в осознании этого противостояния и вырастании из него философии символизма, которую Белый исповедовал всю жизнь (см.: Белый А. Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития. Arm Arbor, 1982), сыграла встреча с Вл. Соловьевым, незадолго до смерти последнего. Урок Соловьева—воплощенность логического (как таинство философского причастия), а не просто его мыслимость— предопределил весь философский пафос Белого, исходным пунктом которого оказывалась не философия сама по себе, а личность философа как первофеномен мыслимых им идей, иными словами, не синтез (соположение идей в рассудке), асимвол (соединение идеи с жизнью). “Вот ответ для художника: если он хочет остаться художником, не переставая быть человеком, он должен стать своей собственной художественной формой” (Белый А. Символизм. М., 1910, с. 453). В решении этой задачи, технически обозначаемой как “символизм”, или “антропософия”, или “плюро-дуо-монизм”, крайности рационализма и иррационализма преодолеваются не теоретически (в ущерб жизни), но и не “жизненно” (в ущерб теории), а символически, т. е. в праксисе личной жизни, отождествившей себя с познанием. Статья “Эмблематика смысла”, представляющая собой “кантианскую” эмблему “соловьевского” смысла (о ней высоко отозвался Г. Риккерт), в этом смысле ничуть не менее биографична, чем позднейшая трилогия воспоминаний. “Эмблематика смысла” — своего рода апофатическая философия, испытующая на самых передовых образцах современной философской мысли Запада (к которым Белый до знакомства с Р. Штейнером относит в первую очередь Баденскую школу неокантианства) возможности и границы теоретической философии и знаменующая—вместе с Ницше, но с другого конца—переход к нигилизму как конечному пункту всякой только теоретической философии. “В нашей воле сказать: “Нет ничего”. Но мы—не слепые: мы слышим музыку солнца, стоящего ныне посреди нашей души, видим отражениеего в зеркале небосвода; и мы говорим: “Ты—еси”” (там же, с. 84). Встреча с Штейнером в мае 1912 и решение стать его учеником были в этом смысле судьбой, обусловленной необходимостью чисто философского порядка.

Антропософской транскрипцией “Эмблематики смысла” стала написанная в 1915 книга “Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности” (уникальная философскоязычная параллель к “Петербургу”, демонстрирующая на этот раз не “поток сознания”, а “поток сознательности”). Внешний, полемический, пласт книги представляет собой полемику с антиштейнеровской книгой Э. Метнера “Размышления о Гёте” (1913); по существу же речь идет о продолжении тем “Эмблематики смысла” техническими средствами одновременно пишущегося “Котика Летаева”. Если тема повести (наиболее ранняя, беспамятная стадия детства) осиливается в праксисе расширения памяти до нулевого мига рождения и даже минус-нулевого состояния дорожденности, то тема философского трактата (логика как творимый мир, где “буду я, когда буду я,— логическим индивидом, образом и подобием Логоса”.— Белый А. Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности. М.,
• 1917, с. 256) осуществляется в опыте расширения познающего интеллекта до сфер, находящихся по обыкновению в компетенции мистики. Характерен отзыв Штейнера о книге (с которой он был знаком в устном изложении самого Белого и по переводу отдельных ее глав) в берлинской лекции от 19 июня 1917; “Один из наших друзей попытался соединить написанное мною в моих книгах о Гёте с тем, о чем я однажды говорил здесь в лекциях о человеческом и космическом мышлении. Он написал об этом книгу по-русски, очень необычную русскую книгу. [...] Я убежден в том, что среди определенного круга людей книга эта будет чрезвычайно много читаться. Но если бы ее перевели на немецкий или другие европейские языки, то люди нашли бы ее смертельно скучной, так как у них нет никакого органа для ювелирно выгравированных понятий, для чудесной филигранной отделки понятий, которая в этой книге бросается в глаза. Вот это-то и совершенно необычно, что в развивающемся русском характере выступит нечто совсем иное, чем в прочей Европе, что мистика и интеллектуальность будут жить в нем не раздельно, как в прочей Европе, а (...] появится нечто абсолютно новое: интеллектуальность, которая в то же время есть мистика, и мистика, которая одновременно есть интеллектуальность” (Steiner R. Menschliche und menschheitliche Entwicklungswahrheiten. Domach, 1982, S.59f.).

В целом философский мир Белого лучше всего характеризуется двумя факторами: отсутствием какой-либо систематизированности и стилем. Следующая фраза из воспоминаний Ф. Степуна могла бы вполне отвечать сути дела, не будь она навеяна абсолютной чужеродностыю духовного диспозитива: “Белый всю жизнь носился по океанским далям своего собственного я, не находя берега, к которому можно было бы причалить” (Степун Ф. Встречи. М., 1998, с. 160). Несостоятельность этого (с определенной точки зрения, впрочем, вполне правомерного) образа заключается уже хотя бы в том, что, вывороченный наизнанку, он с ничуть не меньшей правомерностью трансформируется в свой противообраз, так что философа, не могущего причалить к берегу, странным образом корит за это философ, даже еще и не отчаливший от берега. Как бы ни было, несомненным в специфике философствования Белого остается абсолютизированный поиск, сопровождаемый сознательно поволенной подозрительностью ко всему твердому и контурированному. И ищется при этом вовсе не берег, а стиль плавания (момент, с необыкновенной остротой увиденный Г. Шпетом: “От нас теперь потребуется стиль. До сих пор мы только перенимали. [...] Ответственный подвиг принимает на себя Андрей Белый преждевременным выполнением обетования — потому что стиль может явиться только после школы”.— Шпет Г. Соч. М., 1989, с. 355—56). Философия Белого (несуществующая для большинства философов), а также его антропософия (непонятная или неприемлемая для большинства антропософов) адекватно воспринимается не в ее понятийно-смысловом фетишизме, а в движении и ритме стиля. Понятия здесь Не больше, чем негативные эмблемы некоего текучего смысла, который относится к ним как ритм к метру или как звучащая музыка к нотной записи. И если каждый великий писатель, по словам Ж. Делеза, является “всегда как бы чужестранцем -в языке, на котором он выражается, даже если это его родной язык”, так что “стиль—это иностранный язык в языке” (Deleuze G. Critique et clinique. P., 1993, p. 138, 142sq., со ссылкой на Белого), то в философско-антропософской “иностранности” мысли Белого приходится винить не “философа” или “антропософа” Белого, а “великого писателя” Белого, его стиль, который порожден не потребностями оригинальной эстетики, а фиэкологией творимых познаний: “Послушайте, размышляли ли вы до блистающей “искры из глаз”? Если—нет, рассмеетесь наверное вы надо мною; но вы не философ тогда; философия есть живая страна, преисполненная невыразимых ландшафтов” (Белый А. Кризис культуры.—В кн.: Он же. На перевале. Берлин, 1923, с. 153). Нет сомнения, что с точки зрения философской ортодоксии подобные критерии никак не могут стать предметом серьезного обсуждения, но, с другой стороны, столь же очевидно, что только они способны решать там, где философия доходит до своего предела и “заставляет услышать крик в видимых вещах” (Ж. Делез). То, что философия Белого игнорируется цеховыми философами, есть недоразумение, мотивированное их вполне понятным нежеланием видеть ее в одном ряду со своими философиями. Недоразумение исчезает тотчас же, если согласиться, что с этой философией надо считаться не “коллегиально”, а тематически. Отношение философов к ней строилось бы тогда по аналогии с отношением литературных критиков к романному творчеству Белого, именно: она могла бы стать сама темой философского исследования—как покушение на исконно философскую проблематику с абсолютно годными средствами: “Самое мое мировоззрение—проблема контрапункта, диалектики энного рода методических оправ в круге целого; каждая, как метод плоскости, как проекция пространства на плоскости, условно защищаема мною; и отрицаема там, где она стабилизируема в догмат; догматов у меня не было, ибо я символист, а не догматик, то есть учившийся у музыки ритмическим жестам пляски мысли, а не склеротическому пыхтению под бременем несения скрижалей. [...] Пока не усвоен стержень моего мировоззрительного ритма, бойтесь полемики со мной; всегда могу укусить со стороны вполне неожиданной; и укусив, доказать по пунктам (гносеологически), чтоя поступил не вопреки мировоззрению своему, а на основании его данных, ибо мировоззрение мое для вас весьма туманная штука; оно ни монизм, ни дуализм, ни плюрализм, а плюро-дуо-монизм, то есть пространственная фигура, имеющая одну вершину, многие основания и явно совмещающая в проблеме имманентности антиномию дуализма, но—преодоленного в конкретный монизм” (Белый А. На рубеже двух столетий. М.—Л., 1930, с. 187—188).

Лит.: Мочульский К. Андрей Белый. Париж, 1955; Бугаева К. И. Воспоминания о Белом. Berk., 1981; Cioiwn S. The Apocalyptic Symbolism ofAndrey Bely. The Hague, 1973; KoüikF. L'influence de l'anthroposophie sur l'œuvre d'Andréi Bolyi, Bd. 1—3..Fr./M., 1981; Deppermann Ai. Andrej Belyjs ästhetische Theorie des schöpferischen Bewusstseins: Symbolisierung und Krise der Kultur um die Jahrhundertwende. Münch., 1982; Andrej Belyj, Pro et Contra. Atti del Г Simposio Intemazionale Andrej Belyj. Mil., 1986; Malmstad. J. (ed.). Andrey Bely: Spirit of Symbolism. Ithaca, 1987; Andrej Belyj, Symbolismus. Anthroposophie. Ein Weg, hrsg. von Taja Gut. Dornach, 1997; Zink A. Andre) Belyjs Rezeption der Philosophie Kants, Nietzsches und der Neukantianer. Münch., 1998.

К. А. Свасьян

БЕЛЫЙ Андрей (псевдоним; настоящее имя - Борис Николаевич Бугаев) (1880-1934) - русский поэт, философ, филолог, литературный критик. Родился в семье профессора математики Н.В. Бугаева. В 1903 окончил естествоведческое отделение математического факультета Московского университета. Основательное изучение работ Ч. Дарвина, философов-позитивистов сочеталось у Б. с не менее страстным увлечением антропософией Р. Штейнера (с 1912 по 1916 Б. находился за границей) и софиологией В. Соловьева, философией Шопенгауэра, Ницше, Канта, неокантианцев. Основные сочинения (в соответствии с годами издания или написания): «Луг зеленый. Книга статей» (1910); «Почему я стал символистом и почему я не переставал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития» (1982); «Стихотворения и поэмы» (1966); «Сочинения: в 2-х томах» (1990); «Арабески. Книга статей» (1911); «Крещеный китаец» (1927); «Маски» (1932); «Мастерство Гоголя» (1934); «О смысле познания» (1991); «Пепел: стихи» (1922); «Революция и культура» (1917); «Ритм как диалектика и «Медный Всадник» (1929); «Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности: ответ Эмилию Метнеру на его первый том «Размышлений о Гете» (1917); «Проблемы творчества» (1988); «Воспоминания о Штейнере» (1982); «Символизм как миропонимание» (1994); «На рубеже двух столетий» (1989); «Начало века» (1990) и др. Впервые выступил в печати со стихами в 1901. Традиционно его относят к символистам т. наз. «младшего» поколения (А. Блок, Вяч. Иванов, С. Соловьев, Эл-лис). В написанных ритмической прозой и построенных как крупное музыкальное произведение четырех симфониях (»Героическая», 1900, изд. в 1903 под названием «Северная симфония»; «Драматическая», 1902; «Возврат», 1905; «Кубок метелей», 1908), а затем в романах «Серебряный голубь» (1909), «Петербург» (1913-1914, переработанное издание 1922), автобиографических повестях «Котик Летаев» (1922), «Крещеный китаец» (1927) и исторической эпопее «Москва» (ч. 1 - «Москва под ударом», 1926; «Маски», 1932) он оставался верен символистской поэтике с ее особенным вниманием к ритму фразы, звуковому смыслу, слову-жесту, звуку-жесту (понятие «эвритмии»). Б. следует разработанной Р. Вагнером технике ведения повествования: две-три контрастные темы-лейтмотива и возврат. Сонатная форма является конкретизацией особого, «музыкального мышления». Основной принцип - противопоставление главной партии побочным. Триада (теза, антитеза, синтез) призвана уловить суть движения в сменяющих друг друга периодах жизни. В таком «возвращающемся времени» и внезапно проникающих друг в друга пространствах происходит разрушение традиционной сюжетности. Пространство порой сжимается к центру, «пупу земли», месту, где и свершается акт жертвоприношения (сужающиеся круги в «Пепле», 1908). Порой оно бесконечно, хаотично, пусто. В «Петербурге» ощутимо четкое разделение на «сакральное» и «профанное» пространство, затем происходит отождествление «центра» и «периферии», начала и конца, линия времени-пространства превращается в круг. Появляется пространство-время ego. Открытие другого пространства (»глубинного») связано с разрушением «я» во всеобщем, экстатическом «переживании стихийного тела». Здесь обнаруживается оппозиция астрального «верха» и инфернального «низа», находящихся в отношении взаимной дополнительности. Объединяет их бездна - падение в нее обращается приобщением к другому пространству. Бездна - образ экстремального пространства и времени. Взрыв - точка перехода из нижнего пространства в верхнее. Но для того, чтобы расстаться с плоскостью, необходимо дойти до самого низа (возможный аналог - дантово нисхождение-восхождение). Еще одним, очень важным, выразительным средством для Б. является цвет. Здесь (напр. «Москва») преодолевается экспрессивный язык тела и вводится визуальный план. Любимые цвета - белый, голубой... В эпопее «Москва» они трансформируются в смеси: «белый с нагрязцою», голубо-пепельный, сине-грифельный... Появляется серо-желто-черный фон; оттенки: пепельный, фиолетовый, кофейный; пятна: красное, лиловое, зеленое. Динамизм возрастает до гротескного, ярмарочного мелькания. Для Б. «...Никакое» я «по прямой линии не выражаемо в личности, а в градации личностей, из которых каждая имеет свою «роль»; вопрос о режиссуре, о гармонической диалектике в течениях контрастов и противоречий «я» в личности по эпохам развития, по степеням понимания этого «я» другими...». В каждом человеческом «я» есть два «я» - «косное» и «высшее». Первый шаг «жизнестроительства» (т.к. нет творчества и жизни, но - «жизнетворчество») - создание мира искусства. Второй - создание себя по образу и подобию этого мира. «Косное «я» стоит на страже и не допускает осуществления жизнестроительства. Отсюда - драматичность жизни, невозможность пробиться в царство свободы. Поэтому «жизнетворчество»есть жертвоприношение. Жизнь, тем не менее, не театр, но мистерия, таинство, где участники - космические силы. Хаос жизни заклинается «магией слов». Ритуал, миф - синкретическая форма жизнетворчества. Путь «я»: через ритм, жестикуляцию и танец смысла восходить к вершинам самопознания, что, одновременно, значит соединение с Христом, постижение жертвенности. Трагедия социальной жизни - проявление более важной трагедии сознания. Символизм для Б. - новая ступень культуры, осознанное религиозное творчество жизни. В работах по теории литературы (книги «Символизм», 1910; «Луг зеленый», 1910; «Ритм как диалектика и «Медный всадник», 1929), в философском эссе «О смысле познания» (1922) излагается «метафизика» символизма. По мысли Б., мир должного - эмпирия. Мысль - творчество недолжного мира. Мир абстракции проблематичен, призрачен, это «то, чего нет, но что видимо, слышимо, осязаемо». Это «бытие небытийности» может конституировать мир должного. Фактичность дается нам через «первоначальное доказательство» в форме «братанья «я» - «ты». В науке это доказательство превращено в «dance macabre», подмену факта аналитическим конструктом. Трансцендентальное обоснование этой подмены дал Кант. Но мир, нас окружающий - не мир сам-по-себе и не мир мысли, но «мировые мысли слагаются в нас миром мысли, и воплощают чрез нас мироздание». Нет одной истины, но есть их множество. Причем они не неопределенно-абстрактны, но текуче-конкретны. Их проявление - в изменяющемся росте смысла. Уловить знак этого прироста смысла можно в лике смысла, ритмическом жесте истины. Как капли составляются в радугу, образуя выразительную картину природного явления, так же и истина становится истиной в глазах культуры благодаря убедительности жестикуляции смыслов. Истина - форма в движении, она рождается и растет. В акте познания, по Б., суждение предваряет понятие и, в некоторой степени, формирует его. «Суждение гносеологически первее понятия; понятия предиката субьекта в суждении не рассмотримы в отдельности от суждения, положившего их. «В суждении субь-ект и предмет даны в связи и целостности. Анализ Канта разрывает естественную сопряженность языка и мышления, разлагая ее на материальный предмет и на форму. «Подлинный акт познания начинается до кантова акта; и кончается после кантова акта». Сфера суждения относима к разуму, сфера понятия - к рассудку (тогда как, по Канту, суждение и понятие относятся к рассудку (аналитика), умозаключение - к разуму). Акт суждения слагается из трех стадий: суждение положения, суждение в рассудочном смысле, суждение утверждения двух первых суждений. Первое ставит саму проблему о данности, а не воспринимает ее как данность. Вопрос касается того, как возможны a priori. A priori опыта чувств сами должны стать предметом осознания. Кроме того, a priori - условия опыта чувственного. Мысль же - опыт сверхчувственный. В этих a priori не раскрывается понятие идеального опыта. Деление на субьект и обьект происходит уже внутри опыта мысли. Само же мышление вне-субьективно и - объективно. «Я мыслю» лежит внутри процесса мышления и им конституируется. Предмет и субьект не однозначно определенны, но «разрежены динамикой смысловых контрапунктов». Единство субьекта «утоплено кругами субьектов». Истина суждения - дочь ритма конкретных оттенков, «идея оттенков», жест многообразия всех абстракций, организм их архитектоники. Это - характеристика разума. Познавательный акт начинается в разуме, а не в рассудке. По Б., Кант вскрыл несостоятельность рассудочных заключений о разуме, не учитываая при этом круга смыслов, динамики их движения, но улавливая лишь их отдельный край - понятие. Сам познавательный акт делится на три стадии: имагинация, инспирация, интуиция. При изложении Б. теории познания становится очевидным контекст значений, к которому апеллируют картины познания - софиология В. Соловьева и антропософия Р. Штирнера, что никак не преуменьшает значение новаторства интерпретации. В стадии имагинации образуется горизонт опыта, данности. Сперва опыт вообще не дан, но становится таковым, вырастая из фантазии, «образования образов мира мысли». Этот опыт невнятен для рассудка и, тем не менее, это уже познавателный акт. Действительность не дана «в себе» и не требует последующего воссоздания в познавательном акте, но образ мысли органично переходит из состояния абстракции в существо, материя смешивается с сознанием. Появляется случайно-субьективная действительность. Это первичная данность - «хаос бессвязно-бунтующих волн», «горизонт чистого наблюдения». Наблюдение осуществляется в согласии с «принципом зеркального понятия». Эта стадия связана с замкнутой в себе познавателной сферой, где наиболее важную роль играет фантазия, процесс создания символов, сотворение стилей быта культур. Научное мышление объединено с мифологическим. В этом единстве происходит преодоление двух эпох - старинной и современной. Первая приоткрывается в мире сна. Вторая - в мире бодрствования. Имагинация осуществляет перенос смыслов из одной эпохи в другую, связь двух типов мышления. В процессе имагинации создается групповая душа - мир типов. Гегель, Гете занимались имагинативным анализом символов. Но фантазия Гегеля негативно-абстрактна, Гете - негативно-плотна, биологична. Имагинация - мудрость. Она принизывает нервы. На стадии инспирации появляется необходимость положений a priori. «В область данного должно «нечто» входить, что и в нас входит деятельностью...». «Это «нечто» есть мост между образом мира и нами...». «Нечто» - понятия, нами созданные. Они вне нас как продукты, процессы идеальной деятельности. «Мы» и «мир» пересекаемся в жизни идей; в эту жизнь вовлекаемся мы, и в нее вовлекаются образы данного мира». Создается действительное единство идеи. На этой стадии необходимо разбить имагинацию, упразднить непосредственный образ мысли. Это стадия мирового мифотворчества. Здесь появляется ритм, «рябь на зеркальном отражении образов мира». Жизнь идей (в нас и мире) постигается двояко: иерархическая жизнь ритма вне нас и в нас, - «что в нас музыка, то вне нас голоса иерархий». Эта стадия связана с замкнутой познавательной сферой, отмеченной ритмом мысли, действующим по законам «оплотневания». Здесь становится возможными философия, религия. Соединение фантазии мысли с еще более отдаленной эпохой растительной мысли. Мысль есть жизнь растений. Мыслить здесь значит, по Б., жить. Такая жизнь-мысль уподобляется сну без грез. Овладение инспирацией открывает миры бессознательного, где «куются судьбы». Это первый опыт переживания судьбы, переживания свободы и необходимости. Здесь исчезает фантазия и происходит первое пробуждение «подлинных духов». Мысль представлена в виде древа познания. На этой стадии мудрое познание конкретизируется любовью. Инспирация, согласно Б., - мысль-София, мысль-собственно. Проницание духом мускул. Интуиция связана с появлением «слова, создающего мир». Непосредственной данности уже нет, но есть интуиция. «Имагинация открывает нам мысль от всего в мысли чувственного; инспирация преображает нам чувство; интуиция преображает нам волю». Для космологической картины Б. характерно выстраивание своего рода симметрических архитектонических соответствий, задающих фундаментальные структуры мироздания. Например, трехстадийности сотворения мира, включающей в себя - 1) создание в Боге человека и мира, 2) выпадение человека и мира из божественных недр, 3) соединение их в человеческой деятельности обожения себя и мира - соответствуют: три стадии познания: 1) хаос данности, 2) распадение мысли и предмета, 3) восстановление целостности; три прообраза «былей сознания»: 1) космический, 2) бытийно-растительный, 3) мифологический; троичный путь жизни: 1) восстание Я в Боге, 2) смерть во Христе, 3) воскресение в духе и истине. Аналогичны «семь планов жизни», «семь состояний сознания», семь культурных зон, семь стадий Вселенной и т.д. Символизм Б. сыграл значительную роль в развитии русского модернизма.

БЕ́ЛЫЙ -ая, -ое; бел, -а́, -о и -о́, бе́лы и белы́.

1. Цвета снега, молока, мела (противоп.: чёрный). Б-ые облака. Б-ая бумага. Б. цветок, ствол. Б. халат. Б-ая кошка. Б. мрамор. Б-ые хаты, статуи. Платье белого цвета. Б. как снег, молоко, сахар. Б. гриб (боровик). Б. флаг (знак прекращения военных действий: перемирия, сдачи в плен и т.п.). Б-ое золото (публиц.; о хло́пке). / Символ нравственной чистоты, невинности (обычно невесты). Надеть белую фату и подвенечное платье.

2. Очень светлый; светлее, чем обычно бывает определяемый этим словом предмет. Б. липовый мёд. Б. прибрежный песок. Б-ая пешка (в противоположность чёрной). Б-ое вещество мозга (в отличие от серого вещества). Б-ое вино (из светлых сортов винограда). Б-ое мясо (куриная грудка или телятина). Б. налив (ранний сорт яблони с очень светлыми сочными плодами; плоды такой яблони). Б-ая нефть (публиц.; о газовом конденсате). Б. соус (с добавлением молока, сметаны, муки и т.п.). Б. уголь (публиц.; о гидроэнергии). Б. хлеб (выпеченный из высших сортов пшеничной муки). / Светло-русый, белокурый или седой. Б-ые, как лён, волосы славянок. Б-ая борода. Б., как лунь, старик. / Близкий по оттенку к молоку; матово-бледный (нар.-поэт.; как воплощение народных представлений о красоте девушки; ирон.; как признак барства). Б-ая кожа. Б-ое лицо, тело. Красавица румяна и бела. Боится б-ые ручки испачкать кто-л. Стал б. как мел, стена, полотно (побледнел от страха, гнева, волнения и т.п.).

3. Лишённый интенсивности, дополнительной окраски или необычайно яркий, слепящий (о свете, освещении или источнике такого света, освещения). Б-ая вспышка. Б., холодный свет луны. Б-ое солнце пустыни. Б. прожектор. Б-ые сигнальные ракеты. // Трад.-нар. Ясный, светлый. Б. день (дневное время). Вышли из подземелья на б. свет. Средь бела дня (днём, пока светло или открыто, у всех на виду).

4. только полн. Трад.-нар. Чистый. Б-ая горница. Б-ая половина (в избе). Б-ая изба, баня (с печью, дымоход которой выведен через крышу наружу, в отличие от чёрной). // Связанный с добром; нравственно безупречный. Б-ая магия. * Рубаха черна, да совесть бела (Посл.). Бело твоё платье, а душа ещё белей! (Тургенев).

5. Принадлежащий к европеоидной расе; светлокожий (обычно в противопоставлении цветному населению). Похищение белых женщин туземцами. Б-ые мореплаватели. Как б-ые люди (комфортабельно, благоустроенно).

6. только полн. В первые годы Советской власти: действующий или направленный против Советской власти, контрреволюционный (противоп.: кра́сный; революцио́нный). Б-ая армия. Б-ая гвардия. Б. террор.

◊ Бе́лый билет. Свидетельство об освобождении от военной службы. Бе́лая ворона. О человеке, резко выделяющемся среди других, непохожем на окружающих. Бе́лая горячка. Тяжёлое психическое заболевание, возникающее вследствие алкоголизма и сопровождающееся бредом, галлюцинациями. Бе́лое духовенство. Часть православного духовенства, не дающая обетов строгого воздержания, безбрачия и т.п., в отличие от чёрного (монашествующего) духовенства. Бе́лые земли. В России в 14 - 17 вв.: земли феодалов и духовенства, освобождённые от уплаты государственных налогов. Бе́лая кость (см. Кость). Бе́лые места; Бе́лые пятна. 1. Неисследованные или малоисследованные районы. -2. О неисследованных, нуждающихся в ответе, разрешении вопросах, проблемах. Бе́лые мухи (см. Му́ха). Бе́лыми нитками шито (см. Ни́тка). Бе́лые ночи. Северные летние ночи, когда вечерние сумерки переходят в утренние без наступления темноты. Бе́лая олимпиада. Зимние Олимпийские игры. Бе́лый свет. Земля, люди. Бе́лые стихи. Нерифмованные стихи. Бе́лый танец; Бе́лое танго. Танец, на который дамы приглашают кавалеров. Довести до бе́лого каления; Дойти до бе́лого каления (см. Кале́ние).

◁ Бе́ленький, -ая, -ое. Смягчит. Белёхонький; белёшенький, -ая, -ое. Белёхонько; белёшенько, нареч. Нар.-разг.

* * *

город в России, Тверская область, на р. Обша. 5,2 тыс. жителей (1998). Льнозавод, пищевые предприятия. Краеведческий музей. Известен с XIII в.

Этот цвет во многих местах Библии имеет метафорич. значение, символизируя чистоту и незапятнанность (Мф 17:2; Мк 9:3; Откр 3:5; 6:11; 14:14; 20:11). В частн., одеяние из белого виссона (льна) - символ праведности святых (Откр 19:8). Отсюда понятно, почему священнику во время богослужения разрешалось надевать облачение только из белого виссона (Исх 28:39). Эта ткань находила широкое применение и в убранстве скинии (Исх 26:31,36; 27:9,16,18). Белоснежно и облачение "Ветхого днями" (Дан 7:9). Праведность святых достигается отпущением грехов, поэтому Господь дает обетование, что Своей милостью убелит, как снег, багряные грехи (Ис 1:18), а псалмопевец, исповедуясь в своих грехах, стремится стать "белее снега" (Пс 50:9). В Откр 7:14 облеч. в белые одежды омывают и убеляют их кровью Агнца. Белый конь (ср. Откр 6:2; 19:11,14) у римлян считался символом победы.

Василий Федорович (1854-1913) - рус. воен. деятель, генерал от артиллерии (1911). Офицером Кубанской казачьей арт. бригады (с 1873) участвовал на Кавказе в рус.-тур. войне 1877-78 и известен как герой штурма Карса. Служил в крепостной артиллерии Карса, Севастополя. С 1900 - нач. Квантунской крепостной артиллерии. Б. умело организовал арт. оборону Порт-Артура в рус.-япон. войне 1904-05, являлся противником сдачи его японцам. Разработал правила сигнализации и дозорной службы, впервые начал стрельбу артиллерии с закрытых позиций. С 1906 - нач. Владивостокской крепостной артиллерии. В отставке по болезни с 1911.

Лит.: Сорокин А. И., Оборона Порт-Артура. Рус.-япон. война 1904-05 гг., М., 1954; История рус. армии и флота, т. 14-15, М., 1912-13.

Районный центр в Тверской области, в 294 км к юго-западу от Твери. Расположен на западной окраине Бельской возвышенности, на р. Обша (бассейн Западной Двины), в 50 км к югу от железнодорожной станции Нелидово на линии Ржев - Великие Луки. Автомобильная дорога (Нелидово - Ярцево). Аэропорт. Население 5,3 тыс. человек (1992; 9,2 тыс. в 1889; 5,1 тыс. в 1979).

Герб Белого. "В верхней части щита герб Смоленский. В нижней - два белых мешка с крупчатою мукою, перевязаны золотыми шнурами, в зеленом поле, дающие собою знать, что при сей знатной пристани оным продуктом производится великий торг". Высочайше утверждён 10.10.1780

Впервые упоминается в 1359. В конце XIV в. захвачен литовцами. В 1604 пострадал от войск Лжедмитрия I; в 1613 и 1632 взят русскими войсками, но оба раза возвращён Польше. С 1667 по Андрусовскому перемирию вошёл в состав России. С 1769 - уездный город Киевского наместничества, с 1776 - город Смоленского наместничества. В конце XIX в. в городе действовали 15 заводов (в том числе 2 кожевенных, 3 канатных, 3 красильных, 3 кирпичных). Жители Б. занимались строительством судов. Большое торговое значение имела пристань на р. Обша. В современном Б. - завод станочных нормалей, льнозавод, леспромхоз.Литература: Города и районы Калининской области, М., 1978.

white

* * *

white

бі́лий

бі́лий