Введение

научно-литературный термин, то же самое, что вступление; неправильно смешивается с предисловием. В самом начале письменности никаких введений, ни предисловий не знали: писали сразу то, что было нужно, и читатель вводился in medias res. Но уже в классическую эпоху греческой литературы авторы иногда чувствовали необходимость начинать или же оканчивать свои произведения некоторыми общими замечаниями, обращением к читателю, имеющим целью объяснить, какую цель наметил себе автор, какие причины побудили его написать это сочинение и т. п. Такие обращения называются предисловиями и послесловиями, сообразно тому, стоят ли в начале или в конце книги. Они были весьма популярны в Средние века; теперь послесловия вышли почти совершенно из моды, но зато редкая современная книга обходится без предисловия. В. есть явление новейшей эпохи, обусловленное, главным образом, желанием всестороннего изучения предмета. Начиная, напр., историю литературы XVIII века, современный автор почти всегда предпосылает ему введение, где намечены основные черты литературы предшествующих веков, и таким образом изложение получает цельность. Введение в курс общего языкознания излагает факты из области истории языкознания, истории языка, психологии, физиологии и т. д.

1. введе́ние;
2. введе́ния;
3. введе́ния;
4. введе́ний;
5. введе́нию;
6. введе́ниям;
7. введе́ние;
8. введе́ния;
9. введе́нием;
10. введе́ниями;
11. введе́нии;
12. введе́ниях.

ВВЕДЕНИЕ, введенский, см. вводить.

ВВЕДЕ́НИЕ, -я, ср.

1. см. ввести.

2. Вступительная, начальная часть чего-н. (изложения, книги, учебного курса). В. к учебнику. В. в языкознание (учебный предмет основы общего языкознания).

-я, ср.

1.

Действие по знач. глаг. ввести—вводить.

2.

Вступительная, вводная часть какого-л. произведения; вступление. 1-я песнь [«Евгения Онегина»] просто быстрое введение, и я им доволен. Пушкин, Письмо А. А. Бестужеву, 24 марта 1825.

3. во что.

Вступительная часть, представляющая собой раздел какой-л. науки, излагающий предварительные сведения и основные понятия этой науки.

Введение в философию. Введение в языкознание.

ВВЕДЕ́НИЕ, введения, ср.

1. только ед. Действие по гл. ввести и вводить (книжн.). Введение всеобщего обучения.

2. Предварительные сведения, вводящие в изучение какой-нибудь науки или предпосылаемые изложению какого-нибудь предмета; вступление (книжн.). Введение в философию. Введение в языковедение. Введение к книге. Свою речь он начал обширным введением.

3. (В прописное) только ед. Один из христианских праздников (церк.).

ср.

Один из двунадесятых православных церковных праздников, установленный, согласно евангельскому преданию, в память о том дне, когда родители Марии (Иоаким и Анна), во исполнение данного ими обета - посвятить свое дитя служению Господу, торжественно ввели в Иерусалимский храм трёхлетнюю дочь (отмечающийся 4 декабря - по новому стилю или 21 ноября - по старому); Введение во храм Пресвятой Богородицы.

ВВЕДЕНИЕ (введение во храм Богородицы) - один из религиозных двунадесятых праздников.

введе́ние также русск.-цслав. Въведение Богородичьно – церк. праздник; отсюда происходят многие местн. н. и фам. Введе́нский.

ср.
1) leading in(to) введение в состав ≈ allotment воен. Введение во храм
2) introduction;
preamble;
preface краткое введение ≈ (в начале литературного произведения) lemmaс.
1. introduction, preamble;
~ в языкознание introduction to linguistics;

2.: В. во храм Пресвятой Богородицы церк. Feast of the Presentation of the Blessed Virgin.

incorporation, infusion, insertion, introduction

введение— administration

n.introduction; inlet, intake

с

1)(действие) Einführung f

введение в должность — Einsetzung ins Amt

2)(вводный раздел) Einführung f, Einleitung f

введениеEinführung

введение с 1. (действие) Einführung f c введение в должность Einsetzung ins Amt 2. (вводный раздел) Einführung f c, Einleitung f c

с.

introduction f; préambule m(к документу); préface f(предисловие)

введение во владение наследством — envoi m(или misef) en possession d'une succession

введение в философию — introduction à la philosophie

с.

(вступительная часть) introducción f, exordio m; prefacio m, preámbulo m(предисловие)

с.

1)(действие) introduzione f; somministrazione f(лекарств)

введение в должность — insediamento m

введение мяча в игру спорт. — rimessa del pallone in gioco

2)(предисловие) prefazione f, presentazione f, premessa f; introduzione f

введение в языкознание — introduzione alla linguistica

= Начало речи

Введение

ВВЕДЕНИЕ — в собственном смысле — предварительные сообщения общего характера, предпосылаемые произведению, обычно научного характера, с целью ввести читателя в курс предмета. В. в этом случае не связано непосредственно с сюжетом произведения и может иметь самостоятельное значение (напр. В. к «Essais de mours» Вольтера, напечатанное также самостоятельно под заглавием «Философия истории»). В художественной литературе В. называется ввод в основное действие, та предварительная часть, где автор устанавливает намерения и характер персонажей, указывает побочные обстоятельства, определяющие действие. По словам Вольтера, в В., как в зародыше, должна содержаться развязка. В древнегреческой трагедии (напр. у Эсхила), когда хор играл важную роль, В. давалось хороначальником. Позже В. помещалось перед выходом хора в предварительной сцене, так наз. прологе. В дальнейшем развитии В. сделалось органической частью произведения, непосредственно входящей в его состав. В театральных произведениях целям В. служит афиша, указывающая время и место действия, а также имена и взаимоотношения действующих лиц в пьесе.

Шестого июля 1847 года в гавани Триеста, у пристани Моло-Гранде, стоял большой почтовый пароход "Мамудие", готовый к отплытию на восток. Был четвертый час пополудни. Из трубы парохода уже клубился черный дым, но кишевшая народом палуба все еще была соединена легкими мостками с твердой землей. По трапу взад и вперед сновали пассажиры: то неизбежный англичанин в сопровождении носильщика, согнувшегося под тяжестью его огромных сундуков, то черноглазая итальянка, то темнокудрая гречанка, бросающаяся в глаза новичку, то немец, то болтливый француз. Все были веселы и довольны, хотя, конечно, всякий с нетерпением ожидал отплытия.

В числе пассажиров находились барон фон Мюллер из Вюртемберга и я. Оба мы намеревались поохотиться и заняться естест- венными науками и с этой целью проехать через Грецию, Египет и Малую Азию, а на обратном пути посетить Турцию, Валахию* и через Венгрию вернуться домой. Полагая, что вдоволь запаслись всем нужным для такого путешествия, мы бодро шли навстречу ожидаемым препятствиям, чувствовали себя отлично и вполне разделяли общую веселость. Все предвещало нам самое счастливое плавание: над нами синело итальянское небо, и легкий ветер дул с итальянских берегов - он был ровно настолько прохладен, чтобы до некоторой степени противодействовать июльскому зною, приятно освежал непривычных к такой погоде жителей севера, и в то же время развевал на носу нашего корабля красивый флаг австрийского торгового флота, повсюду радушно встречаемый. Погода стояла превосходная.

* Историческая область на юге Румынии.

Наконец со всех башен города над пристанью раздался бой часов, возвестивший четыре. Наступила минута отплытия. Капитан взошел на площадку над кожухом колеса и через рупор отдал приказания. В одну минуту все посторонние посетителя схлынули с палубы, сходни убрали, и послышалось однообразное, но всякому особенно милое похлопывание кабестана**.

* * Якорного шпиля.

Тяжелый якорь, весь в иле, поднялся со дна морского, матросы и машинисты засуетились, последовал новый приказ - и чудовище ожило. Оно сначала медленно двинулось вдоль гавани, потом все скорее и скорее стало бороздить воду и наконец на всех парах понеслось в открытое море.

Все взоры были устремлены на горделивый Триест, который лежал перед нами, озаренный ярким солнцем, обрамленный зеленеющими горами. Мы, немцы, прощались с родиной, с последним немецким городом, который все-таки принадлежит Германии, хотя итальянцы и считают его своим на том основании, что они там угнездились, вытеснили оттуда и язык, и нравы немецкие и на место их водворили свою льстивую речь и порядки. Однако до сих пор мы все еще видели честные немецкие лица, слышали родную немецкую речь и потому имели право только теперь окончательно послать отчизне прощальный привет.

Все дальше и дальше уходили от "Адриатической царицы", и голубая даль начала уже расстилаться над ее панорамой, когда внимание наше обратилось на новую картину. То был приветливый городок Пирано, красиво рисовавшийся при розовом свете заходящего солнца. В нем еще видна северная свежесть в соединении с южной силой: итальянские оливковые рощи группируются вокруг знакомых черепичных кровель, и ярко-зеленая липа растет рядом с темнолиственным каштаном Италии.

Для нас все ново. С детской радостью расхаживаем по палубе: то заглянем в люк, через который видна мощная работа паровой машины, то следим глазами за извивающейся линией далматского берега, но больше всего смотрим на море: опершись на перила, всматриваемся в его глубокую, спокойную синеву. Чувства наши в сильно возбужденном состоянии: точно мы переселились в какой-то волшебный мир. Таково мощное влияние моря. Глядя на эту обширную, гладкую поверхность - символ чистейшего, невозмутимого мира, - чувствуешь, как этот мир проникает в душу, оживляет и укрепляет мысль и заставляет вновь переживать в воображении те моменты истинного наслаждения, которые только что испытал во время короткого, но восхитительного переезда по Германии. Снова восстает пред мысленным взором красивый Дрезден, тянется романтическая долина Эльбы и затем гордая, царственная Прага. Снова расстилаются перед нам и лесистые дол и н ы прелестной Германии, внимание приковывается к Вене, еще так недавно нами покинутой, и затем устремляется за Альпы, через Иллирию к Триесту, этому уже получуждому, своеобразному городу. И опять нами овладевает мощное впечатление красоты впервые увиденного моря. Это впечатление бесконечно величественно, бесконечно, как сама морская зыбь, расстилающаяся перед нами. Там, на горизонте, небо сливается с водой, а в душе человека также сливаются все ощущения; в них даже не можешь дать себе отчета, по крайней мере, я мог определенно сознавать только две вещи: с одной стороны, если можно так выразиться, я осязал бесконечность, с другой - чувствовал ничтожество человека. Последнее из этих чувств производит такое угнетающее впечатление, что ищешь за что бы ухватиться для своего ободрения. И точно, при виде громадного трехмачтового корабля, нагруженного заморскими сокровищами, душа ободряется и гордо сознает значение человека: пускается этот смельчак в дальние пути, через пространства, которым не видать конца, вступает он в борьбу с силами сильнейшего! Вот что занимало наши мысли. Мне все казалось, что это сон, но веселая суетливость наших спутников пробудила к приятной действительности. Уроженцы западной Европы, смеясь и разговаривая, расхаживали взад и вперед, между тем как несколько турок в противоположность им неподвижно лежали на коврах, разостланных на передней палубе, и с равнодушием проносились мимо зеленых берегов Истрии, ни разу не удостоив их ни единым взглядом. Со свойственным им спокойствием созерцали они и нас, жителей запада. Лишь изредка обменивались замечаниями на наш счет, что мы могли угадывать только по выражению их лиц, потому что не понимали значения тех приятных гортанных звуков, которыми так богата их полнозвучная мелодическая речь. Эти важные, красивые люди очень мне нравились, а величавая их осанка внушала невольное уважение. Впоследствии я заметил, что при первой встрече с европейцами турки всегда производят на них необыкновенно сильное впечатление, чему способствует и обычное спокойствие этих восточных физиономий, обрамленных черными бородами, и их живописный, оригинальный костюм.

Между тем солнце почти совсем окончило свой дневной путь и огненным шаром стояло над самым краем зеркальной поверхности моря; мало-помалу погружалось оно в волны, золотя последними лучами и воду, и корабль, и горы Истрии, и небеса; наконец оно совсем закатилось и наступил вечер — золотистый итальянский вечер. Мусульмане тихо поднялись со своих мест, сначала совершили предписанные Кораном омовения, потом обратились лицом к пылавшему закату и, павши ниц, стали молиться. На шканцах раздается веселый смех; этот великолепный закат солнца едва обратил на себя внимание франков, которые почтили его лишь мимолетным восклицанием; матросы с обычным усердием делают свое дело и только по спущенному флагу знают, что миновал день; а на передней палубе, на самом неудобном месте, турки лежат распростертые в ревностной молитве, опускают голову долу и, медленно подымаясь, восклицают: ля аллаха иль аллах! (нет Бога, кроме Аллаха!)... Какая противоположность! Настала ночь. Наше судно стремительно подвигалось вперед, мощно рассекая пенившиеся волны, которые искрились бесчисленными огоньками и волшебным светом освещали темную громаду корабля. Чудная ночь приковала нас к палубе. То была настоящая южная ночь, о которой мы в Германии едва можем составить себе понятие. Теплый ветер, доносившийся с итальянских берегов, придавал ей удивительную мягкость, но она была в то же время так прохладна, что вполне освежала после жаркого дня. Мне казалось, что знакомые, милые звезды еще приветнее и ярче на нас смотрят, как будто все здесь прекраснее и мягче, чем у нас. Поздно пошел я в каюту и улегся на одну из коек, но нескоро привык к треску корабельных стен, стукотне машины и содроганию всего парохода, пока наконец глаза мои сомкнулись, и я заснул.

К четырем часам утра большинство пассажиров уже собралось на палубе. Матросы усердно мыли палубу, что делается ежедневно на всяком корабле. В половине пятого из-за далматских гор выглянуло солнце и облило золотом неизмеримую ширь зеркального моря. Наши мусульмане опять молились или читали Коран. Мы быстро подвигались вдоль далматского берега; он часто пустыней и бесплоден, но иногда виднеются премилые селения, окруженные масличными рощами. Последние забираются даже довольно высоко. Между нами и берегом было много островков. Чайки большими стаями кружились над пароходом или отдыхали, качаясь на волнах. Мимо нас то и дело мелькали бриги и трехмачтовые суда, направлявшиеся к Триесту. После полудня на горизонте показался остров Сант-Андрэ; к вечеру мы проскользнули между островами Лиссой и Бури. Пароход наш прошел так близко от первого, что в зрительную трубу мы могли рассмотреть людей, ходивших по улицам городка Лиссы. Мало-помалу земля исчезла с нашего горизонта, только на закате солнца еще раз увидели ее гористые очертания.

На третий день плавания мы вовсе не видели земли. Как-то странно думать, что плывешь по неизмеримым безднам, так одиноко, далеко от человеческой помощи; эта мысль возвышает человека в собственном мнении. Наши вчерашние спутники, крикливые чайки, исчезли; зато появились дельфины, то поодиночке, то целыми обществами. Они играли вокруг парохода, и мы приветствовали их радостными криками.

9 июля только что потухли огни на сторожевой башне острова Корфу*, когда пароход "Мамудие" вступил в узкий пролив, отделяющий этот величайший из Ионических островов от материка.

* Остров Керкира в Адриатическом море.

Бесчисленные виллы, апельсиновые рощи и виноградники этого прелестного острова еще были погружены в предрассветный сумрак, а город покоился в ночной тишине, когда мы бросили якорь в виду Корфу. С одного из фортов.

построенных на мелких островках, раздались два пушечных выстрела - привет рождающемуся дню. Со всех бастионов крепости отвечали веселыми звуками сигнальных рожков и барабанным боем. Багряные облака над вершинами албанских гор побледнели при первых лучах солнца, шпиль сторожевой башни над маяком загорелся, словно пламенем, город и море подернулись золотистым туманом. Вся эта чудная картина так и горела в блеске солнца. Панорама была восхитительная.

"Морская вода, словно изумруды и сапфиры, растопленные солнцем из синевы небес и зелени берегов. Всюду такое мерцание и блеск, в струях электрическая дрожь, в воздухе волшебство, волны так упоены светом, солнце и эфир льнут к ним, и в ответ на их ласки они отзываются такою белоснежною пеной, что упоенная душа замирает от восторга" (Богумил Гольц. "Провинциал в Египте").

С моря Корфу представляется красивейшим городом, какой только можно вообразить себе. На крутых утесах стоят горные крепостные башни; по их стенам и зубцам, так же как на неприступных скалах, растут кактусы. Растения, встречающиеся в наших садах лишь в виде малорослых представителей, здесь под солнцем Греции разрастаются в кусты и деревья, а между домами города, построенного уже совершенно на восточный лад, цветут и зреют в своей темной зелени золотые апельсины. Греческие церкви с низкими прорезными колокольнями стоят рядом с жилищами переселившихся сюда англичан, и южные террасы перемешиваются с северными черепичными кровлями. Улицы тянутся по широким уступам, высеченным в береговых утесах, или вьются по отвесным скалам на такой крутизне, что издали кажется, будто дома верхней улицы стоят на крышах домов, находящихся ниже. Повсюду с величайшим тщанием разведены садики, и везде, где только выдалась на скале площадка, заботливо посажены цветы. Зеленеющие сады и масличные рощи, уютные виллы и виноградники с обеих сторон обрамляют эту волшебную картину.

Море оживлялось присутствием бес- численного множества рыбачьих лодок, которые сновали между целой флотилией военных и торговых судов. Некоторые подошли к нашему пароходу и приглашали нас съездить на берег. Эти люди в своих странных, чуждых европейскому глазу костюмах так же свободно двигались по волнам, как серебристые серокрылые чайки, которые сотнями скользили по лазурной поверхности моря. Мы сошли в одну из лодок и направились к берегу. Английский солдат в красном мундире отворил узкую калитку в воротах и впустил нас в город. Проникнув туда, западный житель тотчас чувствует себя перенесенным в какую-то сказочную страну: все ему ново, все не по-нашему. Он слышит речи на неизвестных ему языках, видит одежды и ткани, базары и лавки, храмы и дома, людей и зверей, цветы и плоды - все новое. Тут впервые юг расточает ему свои дары. За одну копейку продают вам две такие громадные фиги, о каких вы и не слыхивали; лимоны, апельсины, заманчивые абрикосы и персики еще дешевле.

Мы бродили по городу и всходили на высокие утесы, где возведены прочные и обширные крепостные укрепления. Они, как известно, выстроены англичанами и расположены очень удобно; самый город, напротив того, угловат и местами очень узок, хотя, впрочем, есть в нем довольно просторные площади. На самой обширной, лежащей против губернаторского дома, разведен парк.

С верхнего укрепления, на котором находятся маяк и сигнальная башня, открывается превосходный вид на остров: он расстилается под ногами, как сплошной цветущий сад, ограниченный высокими горами, которые в некотором расстоянии от города совершенно закрывают перспективу. Всюду заметна мощная жизненность природы: растительность чисто южная и по причине перепадающих здесь дождей очень роскошная, фауна та же, что в живописных горах противолежащей Албании, или та же, что в соседней Греции. Мы убедились в этом, осматривая небольшую коллекцию чучел здешних птиц.

В Корфу слышишь английскую, греческую, итальянскую, французскую и немецкую речь; не менее разнообразно и население. В толпе живописно драпированных широкими тканями греков и турок попадаются европейцы в узких, обтянутых платьях; их фраки и французские перчатки неприятно поражают рядом с торжественной одеждой греческого духовенства или с пестрым, женственным костюмом албанских воинов; появление трезвого, прозаического европейца нарушает пламенный колорит южной картины.

После полудня "Мамудие" отплыл из Корфу в дальнейший путь. Очаровательный остров еще долго виднелся на горизонте. К вечеру мы прошли мимо Сан-Маура, потом мимо Итаки; Занте остался у нас слева.

Обыкновенно пароходы идут от Корфу до Сиры не больше 30 или 36 часов. Но на этот раз довольно сильный встречный ветер задержал нас долее, так что мы прибыли в Сиру только утром 11 июля. Большинство пассажиров успело пострадать от морской болезни, и все были крайне довольны, что достигли наконец гавани. Волнение было еще сильное.

Ничего не может быть уморительнее тех гримас, которые выделывают одержимые этой странной болезнью. Я почти совсем не страдал от качки парохода, а потому был способен подмечать все комические сцены, свидетелем которых мне пришлось быть. Те из несчастных, кому приходилось совсем плохо, с трагической решимостью платили свою дань морским божествам. Забавно смотреть, как один за другим они покидали свою койку и, судорожно сдерживаясь, с платком у рта, поспешно выбирались из каюты на палубу "подышать свежим воздухом". Многие вовсе не могли встать с коек и спокойно переносили на месте все козни, предназначенные судьбой. Особенно жалки были женщины. Сквозь дверь их каюты слышались вопли и стенания, и так как состояние туалетов при таком недуге не позволяло им показываться из своей тесной конуры, то они в самом деле были в жалком положении. Утверждают, что морская болезнь располагает к абсолютному равнодушию; я положительно могу засвидетельствовать, что она причиняет на корабле самый невообразимый беспорядок*.

* Вообще думают что морская болезнь проходит, как только ступишь на твердую землю. Это совершенно ошибочно: морская болезнь иногда преследует еще несколько дней спустя: по крайней мере, головная боль и шум в ушах остаются еще довольно долго. - А. Брем.

Мы вознамерились погулять на острове Сире и, съезжая на берег, захватили с собою ружья. На береговой равнине заметили виноградники; лозы были отягчены гроздьями, несмотря на то что ни подставок, ни иных признаков забот человека вокруг не было видно. Чем ближе к горам, тем было хуже: почва с каждым шагом становилась более твердой, бесплодной и каменистой. Растительность ограничивалась несколькими малорослыми, искривленными смоковницами да немного лучшими экземплярами цератонии; все остальное пустынно, голо и сожжено. Животные тоже как будто вымерли. Кроме ворон, чеканов и певчих пташек, не видно было никаких птиц; а собаки и козы были, по-видимому, единственными представителями млеко- питающих на всем острове. Огорченные такой неудачей, мы направились в город Сиру, который с моря показался нам очень порядочным. Но и тут готовилось разочарование: улицы Сиры узки, извилисты, грязны и холмисты, дома - жалкие, неопрятные балаганы. Путешественник волей-неволей вынужден остановиться в единственной сколько-нибудь сносной гостинице Hotel d'Angleterre, где ничего хорошего не дадут, но зато надуют непременно. Таков общий характер Сиры.

12 июля мы покинули это бесприютное место, пересев на маленький пароход "Барон Кибек", совершающий рейсы между Сирой и Афинами. Город, расположенный на крутой горе, был освещен огнями и со стороны моря представлял очень красивое зрелище. Эти огоньки, как отдаленные звезды, еще долго светились, один за другим исчезали, и наконец, виднелся только маяк. С нами ехало много греков, помещавшихся большей частью на палубе. По-видимому, они уже привыкли к таким переездам, судя по тому, что запаслись коврами и тюфяками, которыми вскоре заняли всю палубу.

Переезд от Сиры до Афин длится всего несколько часов, На утро следующего дня мы увидели вершины греческого материка и через полтора часа достигли Пирея. Отсюда до Афин еще час пути; это я знал еще с тех пор, когда изучал Корнелия Непота, то есть когда, будучи любознательным мальчиком, зачитывался его рассказом о родине и делах его героев. Пирей с каждый годом разрастается и процветает. Оттуда мы взяли экипаж и по хорошему шоссе, устроенному на новый лад, поехали в столицу Греции. С каким нетерпением рвались мы туда! Дорога шла через оливковую рощу, которая покрывает всю равнину. Горы с обеих сторон голы и пустынны. Пыль и жар томительны.

Пригорок долго заслонял от нас Афины. Объехав его, приблизились к развалинам храма Тезея. Акрополь лежал перед нами, мы так и впились глазами в это желанное зрелище и затем въехали в город. Он мне показался похожим на жалкую деревушку, расположенную вокруг величавых и хорошо сохранившихся развалин. Дома современных Афин, за исключением королевского дворца, выстроенного немцами, крайне плохи, улицы города кривы, узки и неправильны, мостовой или вовсе нет, или такая дурная, что по ней почти нельзя ходить. Вот вам и зодчество новейших греков! Какую противоположность этому пред- ставляют священные храмы Акрополя! Мы посетили их на следующий день, взобрались на крутую скалу с северной стороны, потом повернули на запад и прошли на площадь храмов через единственный вход, охраняемый одиноким сторожем-инвалидом. Варварство и эгоизм соединенными силами тщетно пытались разрушить эти величавые памятники минувших веков. Большая часть фриза с Парфенона, этого "прекраснейшего здания в прекраснейшей местности света", приобретена англичанином, который увез его в Лондон и там выстроил для него прескверную башню; из капителей колонн турки жгли известь, а из металлических стержней лили пушечные ядра. Нынешнее правительство (1847 г.) заботится о собирании находимых остатков древности и о реставрации памятников. Я, конечно, не намерен вдаваться в описание Акрополя, тем более что скульпторы и живописцы уже давно вымерили и описали каждый камень каждого храма; довольно сказать, что как ни велики были наши ожидания, однако действительность далеко превзошла все, что рисовало нам воображение.

В расселинах скалы, на которой стоит Акрополь, водятся небольшие соколы, они гнездятся по стенам крепости и даже в жилищах греков. Мы охотились за ними и в короткое время убили нескольких. Неподалеку оттуда в масличной роще попалось нам довольно много нового, но за недостатком времени нам нельзя было пускаться в подробнейшее исследование местной фауны.

Степная пустельга

Пробыв несколько дней в Афинах, мы предприняли маленькую поездку внутрь страны. Ранним утром сели на верховых лошадей. Ясное звездное небо освещало каменистую дорогу, когда мы выехали из Афин. Некоторое время пробирались оливковым лесом, потом поднялись в горы. По левую руку виднелось море - туманная, спокойная водная ширь, которую отсюда уже можно различить. Нам встречалось много греков, шедших в город с вьючными ослами; проходя мимо, они приветствовали нас. На восходе солнца мы достигли отвесного ущелья, за которым неподалеку находится знаменитая в истории Саламинская бухта; отсюда мы ехали некоторое время берегом, потом через триасианскую равнину опять повернули в горы. В одном селении остановились отдохнуть и попросили воды: но нам с трудом удалось достать несколько глотков солоноватой и приторной воды из цистерны. Жители этого селения почти все без исключения были очень дурны собой, особенно женщины, может быть, из-за своей отвратительной одежды: никакие усилия воображения не помогут отыскать между этими образинами что-нибудь похожее на греческие формы.

За селением дорога пролегала через лес из пиний. Мы вступили в Кератские горы и надеялись хоть тут полюбоваться на романтически дикие виды; но и здесь встретили ту же бесплодную сушь, то же однообразие и пустоту, что и на равнине. Не такой думал я видеть Грецию! Житель северо-западной Европы так привык к своим лесистым горам с их романтическими ущельями и сочными лугами в долинах, с возделанными и оживленными равнинами, где повсюду среди фруктовых садов приветливо краснеют черепичные кровли деревень, тонущих в зелени, что как-то не верится, чтобы горы, долины, села и города могли обходиться без этих законных атрибутов наших стран. В особенности я никак не воображал, чтобы именно Греция - эта обетованная земля плодородия под южными небесами - могла быть пустыннее и печальнее Германии. Все путешественники так красноречиво описывали ее красоту, изображали ее такими пламенными красками... Я не мог прийти в себя от изумления, что нашел совсем не то, что ожидал.

Я мечтал о диких горах, увенчанных снегом, об утесах, на которых гнездятся орлы-ягнятники, где охотник преследует южного каменного козла до самой вершины гребня; мечтал о лесах, в чаще которых пробирается неуклюжий медведь; я воображал себе цветущие, вечнозеленые равнины с приветливыми рощами олив и группами кипарисов, деревни, окруженные садами, в которых золотые апельсины и сочные фиги манят чужестранца; представлял пенистые ручьи, быстрые речки и тихие, обрамленные скалами озера; я увидел обнаженные горы, усыпанные камнями, между которыми путник, истомленный южным солнцем, с трудом прокладывает дорогу; голые обнаженные равнины, на которых глазу не на чем отдохнуть, где нет ни оживляющих картину перелесков, ни уютных деревушек, ни промышленных городков; словом, я жестоко обманулся и вместо исполненной жизни поэзии всюду нашел только сухую прозу.

Ко всему этому присоединилось еще утомление от принятого здесь способа езды; непривычный зной томил нас, солнце жгло голову, нигде не было ни капли воды, чтобы освежить засохший язык. Измученные и раздосадованные, доползли мы до какого-то сарая, называемого станцией. Это род навеса, открытого с трех сторон, с пристроенной к нему конурой для его хозяина. Сей последний, грязнейший грек, именовался трактирщиком, но ничего съестного у него не нашлось, кроме скверной водки и плохого вина, в которое были натерты орехи пинии и еще какие-то смолистые вещества. Мы выпили по чашке кофе и легли отдохнуть. Часа через два с новым рвением пустились дальше. Дорога шла с горы на гору по пустынным, большей частью ненаселенным местам. После полудня еще раз остановились и отдыхали в маленьком доме, вблизи которого протекала хорошая вода. Сама хижина, однако же, казалась более приличной для пастухов, нежели для путешественников, и была ничем не лучше предыдущей.

До сих пор мы все подымались, а с последнего привала перед нами открылись еще более высокие горы. Местность начинала принимать более суровый и романтический характер. На вершине одной из высоких скал показался разрушенный замок, некогда, по всей вероятности, господствовавший над ущельем, через которое нам пришлось проезжать. По крутейшим обрывам во множестве паслись целые стада коз, которые задумчиво, забавно важной походкой разгуливали по самым рискованным местам. Они общипывали мелкие кусты, в которых гнездились черноголовые подорожники, и паслись под надзором нескольких пастухов, составляя, очевидно, их единственное богатство. Лошади очень искусно поднимали нас на горы; наконец мы достигли вершины и как бы по мановению волшебного жезла увидели перед собой великолепную картину. Солнце озарило зубчатые вершины высоких гор, окаймлявших обширную равнину, лежавшую у нас под ногами. Высоко над остальным гребнем подымались снеговые вершины Парнаса. Над ними, в неизмеримой вышине, парили два горных хищника - смелые орлы-ягнятники, следившие добычу; по долине взад и вперед сновали аисты; на утесе, сгорбившись, сидели египетские стервятники; сотни славок приветствовали нас мелодическим пением. До сих пор нам встречались по дороге места, интересные только по своему историческому значению, но тут были поражены поэтической прелестью горного пейзажа; этой чудесной картиной мы долго наслаждались.

Мы спустились в равнину по самому головоломному ущелью. Равнина была суха и невозделана, хотя видно, что почва должна быть чрезвычайно плодоносна. В 9 часов вечера прибыли в Фивы. Можно догадаться о прежнем значении, величии и протяжении этого города только по количеству громадных развалин, нагроможденных на большом пространстве: нынешние Фивы - не что иное, как бедная деревушка. Мы были тотчас окружены толпой зевак, которые проводили нас к живущему здесь немцу-врачу, доктору Гормелю. Он принял нас очень радушно и вместе с женой своей, прелестной молодой гречанкой, сделал все возможное, чтобы заставить нас позабыть об усталости.

Следующее утро мы посвятили охоте. Видели много больших грифов и целую стаю великолепных розовых скворцов, но ничего не удалось убить. По случаю такой неудачи мы в тот же вечер отправились дальше и через три часа достигли озера Анакуль, лежащего в довольно пустынной местности, окруженной высокими горами, по которым растет низкий кустарник. Мы приехали туда уже ночью и остановились в хижине честного старого пастуха; о честности его сужу лишь по тому, как он прогнал и избил до крови другого пастуха, хотевшего украсть наш порох. Здесь мы ходили на охоту и препарировали свою добычу. Пребывание в этом месте вообще было для нас довольно интересно.

Розовый скворец

Мы убили нескольких орлов-змееядов, ловили зайцев и красноногих куропаток, которых здесь множество; находили в кустах несколько родов интересных певчих птиц и много змей и на озере увидели в первый раз пеликанов. В то же время имели случай наблюдать быт греческих пастухов. Каждый день в окрестностях нашей хижины они собирались в большом числе, пекли хлеб между горячими камнями и поили скот. Однако же я положительно убедился, что не тут следует искать оригиналов тех грациозных идиллий, которые у нас читаются с таким удовольствием; в этой толпе грубых мужиков никакой Гесснер не отыскал бы ни малейшего луча поэзии. Ночи на озере Анакуль были менее приятны, нежели дни: тысячи квакающих лягушек терзали наш слух, а рои москитов - наше тело.

Вскоре мы возвратились в Афины, где старались наблюдать местные нравы и особенности греческой столицы. Оказывается - совершенное смешение востока с западом! Многие обычаи и законы у греков чисто восточные, другие заимствованы с запада. Зато все пороки той и другой стороны греки совмещают в себе. Днем улицы Афин почти пусты; жизнь начинается лишь к вечеру, но длится до поздней ночи. Тогда-то оживляются балконы домов, в течение дня как бы неприступных: появляются женщины, весь день ревниво содержимые взаперти; восточные рынки - базары - освещаются, и улицы наполняются народом.

Вот красиво одетый знатный грек легкой поступью поспешно пробирается в толпе, а на углу улицы в поразительную противоположность ему спокойно и мрачно, прислонясь к стене, стоит оборванный пастух, с ржавыми пистолетами, засунутыми за грязный кожаный кушак, - первый гладкий и гибкий, как угорь, олицетворение пронырливого мошенника, второй с головы до ног разбойник.

С базара слышится крик разносчика, по улицам босоногие мальтийцы настойчиво навязывают свои услуги иностранцам, точно голодные собаки, которые тоже во множестве блуждают по ночам и пристают ко всем прохожим.

В кофейнях уже встречается турецкий кальян, но в этих тесных конурах еще нет того степенного покоя, которым отличаются восточные кофейни. Молодые люди иногда танцуют под звуки гитары или в такт песне, распеваемой одним из них. Но только Боже упаси всякого чужестранца от этих звуков! Греческая музыка для цивилизованного уха представляет нечто невыносимое, это просто поругание всякой музыки. Только после полуночи на улицах настает тишина. Тогда под ногами попадается множество нищих, которые тут и спят, и нужно быть очень внимательным, чтобы не наступить на кого-нибудь, не толкнуть спящего.

25 июля мы покинули Афины и возвратились на остров Сиру. На следующий день мы сели на пароход "Imperatrice" и вечером отплыли в Египет. После самого благополучного плавания 29 июля мы уже так приблизились к африканским берегам, что надеялись в тот же вечер бросить якорь в Александрийской гавани.

После полудня матросы нашего корабля, с которыми я, конечно, свел дружбу, указали мне на чуть видневшуюся вдали землю. Известно, что египетский берег очень плоский и нигде не представляет выдающихся пунктов. Сначала он нам представлялся длинной, узкой желтоватой полосой, но мало-помалу становился явственнее, и через час мы уже могли рассмотреть в зрительную трубу многие отдельно выступающие места. Пароход наш стремился туда с быстротой, еще усиленной попутным ветром. Очертания встававшей перед нами картины делались все резче. Прямо показалось множество ветряных мельниц, которые мы приняли сначала за лес, направо в довольно близком расстоянии виднелась "башня арабов", налево — ярко освещенная солнцем, ослепительно белая масса домов, с возвышающимися там и сям стройными башенками и минаретами - Александрия.

Навстречу нам вышла лодка с искусным лоцманом, отлично знавшим, как провести корабль у этого опасного места. Он взошел к нам на корабль и немедленно отдал свои приказания. То был первый увиденный нами житель интересной страны, лежавшей впереди, лоцман порядочно говорил по-итальянски и, по-видимому, твердо знал свое дело. Опытной рукой взялся он вести пароход, который между тем наполовину убавил пары, осторожно направил его через страшный проход в устье, мимо купален Клеопатры и нескольких укреплений, прямо во внутреннюю гавань. Тут мы бросили якорь возле громадного военного корабля египетского флота.

Как описать волновавшие нас ощущения! Изумление, любопытство, удивление, радость - все перемешалось. Исполинские постройки вице-короля, своеобразный вид чуждого города, незнакомый народ в лодках - все поочередно привлекало наше внимание. Глаза обращались то туда, то сюда, но чаще всего они невольно останавливались на раскинувшейся неподалеку пальмовой роще, из-за которой возвышалась Помпеева колонна. Пальмы - целая роща пальм - это такое необыкновенное зрелище, что было чему дивиться. Теперь стало ясно, что мы достигли сказочной страны - родины "Тысячи и одной ночи".

ВВЕДЕ́НИЕ -я; ср.

1. к Ввести́ - вводи́ть (кроме 2 зн.). В. вакцины. В. всеобщего среднего образования. В. кого-л. в курс событий.

2. Вступительная, вводная часть какого-л. сочинения; вступление. Написать в. к книге. Диссертация состоит из введения, трёх глав и заключения.

3. во что. Вступительный раздел или учебный курс, излагающий предварительные сведения и основные понятия какой-л. науки. В. в философию. В. в языкознание.

◊ Введе́ние Богородицы во храм. В православной церкви: один из двунадесятых праздников, отмечаемый 21 ноября (4 декабря), посвящён торжественному вступлению Девы Марии в Иерусалимский храм, куда она была отдана родителями на воспитание.

* * *

ВВЕДЕ́НИЕ во Храм Пресвятой Богородицы (греч. Eisodos — вход, лат. praesentatio — представление), христианский праздник(см. ЦЕРКОВНЫЕ ПРАЗДНИКИ), установленный в память апокрифического события из раннего детства Пресвятой Девы Марии. Празднуется 21 ноября (4 декабря). В Православной Церкви входит в число Богородичных двунадесятых праздников(см. ДВУНАДЕСЯТЫЕ ПРАЗДНИКИ).

Согласно литургическому преданию Церкви, основывающемуся на 7 главе апокрифического Протоевангелия Иакова (2 в.), родители Девы Марии, Иоаким(см. ИОАКИМ Богоотец) и Анна(см. АННА (праведная)), в благодарность за дарование им дочери в глубокой старости, обещали посвятить Ее Богу, отдать на воспитание и служение при храме. Когда Марии исполнилось три года, Ее родители исполнили обет. К торжеству собрались все родные, знакомые и много юных дев; навстречу им вышел первосвященник, окруженный священниками, в числе которых был Захария, отец Иоанна Крестителя. Дева Мария, никем не поддерживаемая, взошла по ступеням Иерусалимского храма и вошла в Святая Святых.

Впервые упоминание праздника на Востоке появляется в 8—9 вв.: в Синайском праздничном Евангелии (715), во всех греческих месяцесловах(см. МЕСЯЦЕСЛОВ) с 9 в., но в качестве простой памяти, а не праздника. В Уставе Великой Константинопольской Церкви 9 в. на Введение не дано никакой службы, но оно отмечено записью «Собор св. Богородицы, когда Она принесена была родителями своими, принесенная в храм Господень 3 лет». В 11—12 вв. Введение на Востоке еще было простой памятью, что видно из месяцеслова при Евангелиях Остромировом (1056 ), Мстиславовом (до 1117 ), Охридском (13 в.), где для него указано только литургическое Евангельское чтение и где с ним совмещена другая память — святой Иулиании. Однако уже с 12 в. в литургических памятниках Востока помещается служба Введению, очень близкая по составу к современной.

Празднование Введения продолжается в общей сложности 6 дней — с 20 по 25 ноября.

На Западе праздник появляется под греческим влиянием только в 14 в. В Риме он был введен папой Сикстом IV (15 в.), и служба его включена в Бревиарий(см. БРЕВИАРИЙ) в качестве праздника «по желанию», «для некоторых мест». Папа Сикст V в 1585 сделал его обязательным для всей Католической Церкви. В современном календаре Католической Церкви Введение во храм — не праздник, а память.

Попробуйте задать любому простому человеку вопрос: «Какое у вас меню?» или «Какое меню вы предпочитаете?» Тот, несомненно, встанет в тупик. Еду он, разумеется, ест, но о меню — никогда как-то не думал.

Да и зачем ему это? Ест что придется или то, что нравится, что подвертывается или на что денег хватает. Вот и все.

Совсем иное дело, если такой же вопрос вы зададите повару, пусть самому простому и незначительному. Какой бы ни была его поварская квалификация, такой вопрос не застанет его врасплох. Он сразу поймет, о чем идет речь. Ведь проблема меню прямо относится к его профессии, неотделима от всей его повседневной деятельности.

Если речь идет о его рабочем меню, то это как раз то, что ежедневно или более постоянно, стабильно, приходится готовить данному повару, а это значит, что характер меню тесно связан с его квалификацией или с его производственными интересами и проблемами. Уж ему ли о них не знать?! Или о них не думать?!

Так вскрывается все существо различий между понятием меню для повара и меню для потребителя, едока.

Домохозяйка, которой приходится готовить для семьи, также в большей степени озабочена проблемой составления ежедневного меню, чем члены ее семьи. Ведь она как-никак исполняет должность «семейного повара», и потому она активно относится к меню, а члены ее семьи — пассивно.

Совсем по-иному относится к меню клиент ресторана, особенно если он смотрит на ресторан как на заведение, которое должно удовлетворить его желание получить вкусную и разнообразную пищу.

В этом случае он выбирает меню, отвечающее его вкусу, придирчиво сравнивает меню разных ресторанов, сопоставляет вкус и цены перечисленных в меню одинаковых по названию блюд, словом, проявляет живой, активный интерес к этому вопросу.

Конечно, и обычный едок, питающийся регулярно в кругу своей семьи или в столовой, заинтересован в составе и в содержании своей ежедневной пищи, то есть в меню, которым он вынужден пользоваться. Но поскольку он не активно, а пассивно относится к меню, поскольку он привык, что обед ему готовят посторонние, а не он сам, то серьезно и сознательно он о меню не думает, эти вопросы его глубоко не занимают, и он привык полагаться на случайность или чужой выбор. «Что предложат, то и буду есть». Или: «Выберу из того, что предоставят».

Таким образом, очень многие люди, едва ли не большинство, заранее ограничивают себя в выборе меню, занимают в этом вопросе пассивную позицию, «облегчают» себе жизнь тем, что исключают заботу о своем меню из своего активного сознания. Кажется, что есть проблемы в жизни и поважнее этой.

Именно эта тенденция становится за последние годы и, пожалуй, последние полтора десятилетия все более распространенной, что сильно отличает нынешнюю ситуацию от положения в 60 — 70-х годах, а особенно от положения до Второй мировой войны. Тогда многих современных пищевых продуктов просто не знали, выбор пищевого сырья был формально невелик, но зато о разнообразии кулинарного превращения этого сырья думали гораздо больше и практически придавали немалое значение изменению ежедневного меню. Современный же «средний человек» все более ориентируется на готовые, стандартные меню разного рода «усредненных» по качеству кулинарного исполнения пищевых точек — кафетериев, кафе, бистро, столовок и иных забегаловок, где используются совершенно одинаковые полуфабрикаты, лишь изредка принимающие разные названия, где фактически «штампуется» однообразная пища. И наш клиент привык, что иного он и не вправе ожидать, и ориентируется в основном на цену, а не на состав конкретных блюд в меню, чем еще более ограничивает и примитивизирует свой пищевой выбор.

Стандартизация питания захватила в последнее десятилетие не только городской общепит, но и домашнюю кухню горожан, особенно в крупных городах. Причиной этого стали в основном два фактора — далеких от кулинарии.

Первым, глобальным фактором явились общие изменения, происшедшие в мире, в мировой торговле, в снабжении нашей страны импортными продовольственными товарами.

Второй фактор — субъективный, заключается в изменении психологии современного человека конца XX века, все более стремящегося к освобождению себя от домашних кулинарных забот, все более склонного к упрощению своих кулинарных усилий. В наиболее резкой, гротескной форме эта тенденция проявляется в американском быту. Домашняя кухня среднего американца оснащена всякими кухонными электрическими и микроволновыми машинами, но чем более этих машин, тем менее разнообразную и менее вкусную пищу готовит американец, ибо все машины запрограммированы на изготовление нескольких стандартов. Так обстоит дело с субъективным фактором, основным следствием которого у нас в стране стало пристрастие к колбасе да яичным и макаронным блюдам, если не считать традиционной картошки.

Глобальный же фактор привел прежде всего к тому, что в массовое, низовое уличное питание (а именно им пользуется молодежь!) стали все больше внедряться отдельные чужие, иностранные пищевые изделия, которые даже блюдами назвать нельзя — вроде пиццы, хот-догов, гамбургеров, чизбургеров — и которые были вовсе не свойственны прежним поколениям россиян. Они дополняются отечественными доморощенными изделиями — беляшами, пирожками с мясом и капустой, пончиками, чебуреками и т. п., то есть, по сути дела, аналогичными по составу мясо- тестяными продуктами.

Одновременно в домашнее питание внедряются различные полуфабрикаты, также якобы «берегущие время» — вроде мясных и куриных кубиков-концентратов «Кнорр», картофельных пюре и рисовых каш «Анкл Бен», острых соусов и кетчупов «Хайнц», муссов и кремов «Д-р Эткер», а также разных овощных, рыбных, грибных консервов, маринадов, презервов. Все это, наряду с колбасными и мясо-копчеными готовыми изделиями (беконом, грудинкой, корейкой, шейкой, сосисками, сардельками, карбонатом и т. д.), создает возможность для современных горожан питаться полностью изделиями холодного стола, не прибегая, по существу, к горячей пище или сводя ее также к стандартному, ограниченному минимуму — бульону (из кубиков), яичнице или омлету, овсяной или рисовой каше, отварным картошке, макаронам, готовым пельменям, к чаю и кофе.

Разумеется, конкретное каждодневное меню любого современного горожанина определяется в первую очередь его достатком и поэтому в репертуар его пищи могут попасть далеко не все продукты даже из перечисленного ассортимента. Но все же в целом воздействие и подавляющую роль готовых промышленных продуктов в современном повседневном меню ощущают все категории, все социальные группы современного общества. И не только ощущают, но и невольно оказываются во власти преимущественно холодного стола или... примитивного горячего.

При всем кажущемся разнообразии нынешних готовых пищевых изделий, при ассортименте в несколько десятков наименований на деле меню, которое можно составить из них на неделю, не говоря уже о целом месяце, поражает удручающим однообразием и состава и вкуса, неизбежной повторяемостью пищевого материала и главное — ощущением невозможности вырваться из «заданного» или создавшегося свино-мясо-тестяно-консервного пищевого круга. Скрасить это однообразие люди обычно пытаются постоянным употреблением алкогольных напитков: пива и водки. С физиологической точки зрения это понятно и даже естественно, ибо алкоголь способен и «подавить» негативные стороны пищевого однообразия, и быстрее «перерабатывать» мясную и жировую субстанцию, создавая иллюзию «усвояемости». О том, что впоследствии, лет эдак через 10 — 15 — 20, эта иллюзия рассеивается и на смену ей приходит суровая реальность в виде ряда заболеваний внутренних органов, подорванных слишком «убыстренным» перевариванием пищи, лучше не думать. Ибо все равно поздно.

Разумеется, подобный «выход из положения» нельзя признать приемлемым. Подлинный выход — это нормальный горячий стол, получаемый систематически, а не от случая к случаю, и нормальное, хорошо сбалансированное меню.

Именно они — прочная гарантия нормальной, а подчас и высокой работоспособности, высокого КПД, хорошего самочувствия и отменного здоровья на склоне лет.

Самое удивительное, что все это хорошо известно, но тем не менее не всегда и не для всех достижимо. Так, например, горячий стол в большинстве случаев обеспечивается при наличии очень прочной и дружной семьи. Но далеко не у всех таковая имеется.

Практически альтернативу современному холодному столу может ныне составлять только ресторанное питание. Но оно крайне дорогостоящее и совсем не приспособлено по этой причине быть систематическим питанием.

Одна из причин непомерной дороговизны хорошей ресторанной еды заключается в том, что горячая качественная пища действительно представляет собой огромное жизненное преимущество, а это становится уже довольно редким явлением в наше время. Поэтому, по условиям рыночной экономики, именно за один только факт своей исключительности (а вовсе не за реальную стоимость хорошего пищевого сырья), а также за работу мастера-кулинара высокого класса рестораны устанавливают повышенные цены на приготавливаемую в них по всем правилам еду. Расчет показывает, что эти цены превышены чуть ли не вчетверо, впятеро. А приготовление пищи на том же кулинарном уровне, из таких же продуктов в домашних условиях, учитывая, что вы не платите самому себе за приготовление, снижает себестоимость ресторанной еды в шесть — восемь раз!

Так что достаточно научиться хорошо готовить, чтобы обеспечивать себя высококачественной едой даже при среднем достатке. Однако по этому пути идут немногие.

Что же делать всем остальным, не умеющим самостоятельно готовить, обладающим невысоким социальным статусом, но желающим активно работать, сохранить свое здоровье и достаточно вкусно и нормально питаться, не выходя за пределы своих скромных материальных возможностей?

Им надо уметь комбинировать домашнее и столовское питание и при этом следить за тем, чтобы их ежедневные, а тем более недельные, месячные и квартальные меню не состояли из однообразной, одинаковой по пищевому составу еды, а как можно более кулинарно разнообразились. Ориентироваться же только на столовскую еду, а тем более на меню какой-либо одной столовой не только нецелесообразно, но и... опасно.

Дело в том, что современное общественное питание исповедует, так сказать, мнимонаучные каноны и в своих наиболее «продвинутых» заведениях складывается под влиянием американских понятий о рациональном питании. А это значит, что при определении рациона еды на день или на неделю или в подборе состава пищи для отдельного обеда главное внимание уделяется чисто формальным показателям — калорийности, наличию белков, жиров, углеводов, минеральных солей, витаминов и т. п. Все это не имеет отношения к кулинарии, к проваренности или прожаренности пищи, к ее конечному вкусу и аромату. Однако считается, что тем самым ведется контроль за снабжением нашего организма всем необходимым, что этим проявляется забота о здоровье человека, доверившегося общепиту.

На деле же все сводится просто к тому, что еда сопровождается формальным документом, более напоминающим анализ мочи, в то время как о подлинных физиологических достоинствах и реальной полезности такой «выверенной еды» мы так и не получаем никакого объективного представления⁽⁶³⁾, а в органолептическом отношении изо дня в день сталкиваемся с совершенно одинаковым, стандартным вкусом и ароматом блюд.

И хотя гигиеническая сторона современного питания и общий стандартный вкус сами по себе не вызывают никаких возражений при их эпизодическом употреблении, особенно у непривередливых посетителей пиццерий и «Макдональдсов», но при регулярном, систематическом питании в этих заведениях из года в год стандартность меню начинает сказываться со всей силой.

В чем и как?

В том, что она приводит к тому же результату, к какому ведет стандартное кормление животных, скажем коров, которые не сами выбирают себе травку на лугу, как некогда крестьянские буренки, а питаются строго научно, в стойлах, получают точные меры сена, комбикормов, сырых кормов, соли и т. д. Цель такого кормления — получение высоких надоев молока и поддержание здоровья животного. С надоями, конечно, все в порядке. Они обеспечиваются. Но что чувствует животное от постоянного выверенного стандартного питания — корову не спрашивают. Да она и объяснить этого не может, как, впрочем, и человек, регулярно пользующийся стандартным, постоянным, «выверенным» меню «Макдональдсов».

Однако замечено, что животные при стойловом содержании становятся особо «спокойными», апатичными, равнодушными, что очень неплохо сказывается на росте их привеса и выходе молока. У человека же «особое спокойствие», известное под названием «отупение», также оказывается полезным, но с общественно-политической точки зрения. Кроме того, для преодоления апатии и отсутствия интереса к окружающему человек, в отличие от животных, располагает многими искусственными средствами. Он может компенсировать свою психическую дисгармонию, преодолеть свою апатию введением сильнодействующих внешних раздражителей — оглушающей музыкой, рок-н-роллом, алкоголем, созерцанием ужасных или «щекочущих нервы» зрелищ и т. д. и т. п..

Не случайно распространение стандартизированного питания и отмечается как раз у тех групп населения, которые неприхотливы в пище, наиболее некультурны в целом и питаются в основном на улице — в массовых, стандартных пищевых точках с их одинаковой едой.

Если 90—95 лет тому назад недовольство низким качеством еды могло послужить поводом для массового протеста и революционного взрыва (восстание на броненосце «Потемкин» в 1905 г.), то это объяснялось острой чувствительностью тогдашних поколений простых людей, привыкших к простой, но нестандартной, разной в разных частях России, деревенской, естественной, а потому физиологически приемлемой и вкусной пище, на фоне которой любая стандартная, да к тому же недоброкачественная, невкусная еда воспринималась как нечто невозможное и недопустимое. Отсюда и протест был сильным, искренним, эмоциональным.

Ныне же при условиях соблюдения современной гигиены питания, маскирующей безвкусие и неприемлемость пищи, ее кулинарное несовершенство, сам факт стандартизации и нивелированности пищи по вкусу не дает оснований современному «спокойному» человеку для формальных придирок, но практически весьма вреден, так как ведет объективно к снижению нормального эмоционального тонуса, требуя его искусственной коррекции, что приобретает уже не только чисто пищевой, кулинарный, но и социальный смысл.

Вот почему проблема меню имеет ныне уже не только личный, индивидуальный для каждого человека интерес, но и интерес общественный, становится одной из проблем будущей системы общества, а не только кулинарно-гастрономической заботой потребителя.

Ведь обладать активно мыслящим, психически здоровым населением, а не массой равнодушных «живых роботов», лишь обеспечивающих «производственный процесс», — в коренных интересах общества, всей страны, если она хочет оставаться живым, динамичным, растущим и развивающимся организмом.

Конечно, нельзя преувеличивать прямое воздействие стандартизированного, однообразного или «научно сбалансированного» питания (кормления!) на формирование психического склада населения, ибо здесь немалую роль играют и другие факторы и процессы, возникающие в общественной жизни и носящие социально-политический и социально-экономический характер. Но распространенная система стандартного питания создает как бы биологическую основу для социальных процессов, как бы «подстилает их», при этом содействует укоренению, укреплению определенных социальных тенденций. Вот почему воздействие однообразия меню на формирование психики нового молодого поколения нельзя сбрасывать со счета, а как раз необходимо принимать в расчет!

Между тем меню складывается у большинства людей, с их собственной точки зрения, как бы стихийно, случайно, а потому на его сознательное формирование или коррекцию для себя лично большинство людей просто не обращают внимания. И это усугубляет их постепенное, незаметное, «тихое» втягивание в зависимость от «стойлового содержания». Ведь и животные, употребляющие стандартизированные корма годами, делаются настолько равнодушными, что не решаются покидать стойла, и их приходится насильно выгонять на прогулку.

Однообразие питания в более длительной перспективе чревато также возникновением различных соматических заболеваний. Ибо чем однообразнее стол, тем больше шансов накопления шлаков в организме, тем легче возникают нарушения обмена веществ. Вот почему организация своего меню, его наличие или, по крайней мере, сознательное отношение к нему — важный элемент здорового образа жизни.

Но что следует конкретно делать, что надо предпринимать, чтобы ваше ежедневное, еженедельное, ежемесячное и годовое меню было правильным, нормальным, здоровым и вкусным? На что надо обращать внимание при составлении программы своего питания?

Примечания:

63. Дело в том, что процентное содержание различных веществ обычно устанавливается в сырых (или сухих) продуктах (мясе, овощах, крупах), до их кулинарной обработки. В готовых горячих блюдах, при взаимодействии продуктов, при разной степени и длительности нагревов, при разной влажности (в супах и в жарком), все эти проценты и соотношения их, естественно, изменяются, причем, как, на сколько, неизвестно, ибо готовые блюда никакому анализу не подвергаются, особенно в домашней кухне. Тем самым вся эта игра с процентами теряет всякий смысл.

incorporation, infusion, insertion, introduction

* * *

1. (новой техники или системы учёта) advent, introduction

с введе́нием — with the advent [introduction] of (e. g., of high frequency heating )

2. (вещества в рабочее пространство, напр. топлива, сжатого воздуха) injection

введе́ние вещества́ под давле́нием — injection of a substance under pressure

введе́ние лека́рства в органи́зм шпри́цем — injection of a drug into the body by means of a hypodermic syringe

введе́ние дифференци́рующего звена́ автмт. — differentiator introduction

введе́ние ды́рок радио — hole injection

введе́ние ине́ртного га́за — inert gas introduction

введе́ние интегри́рующего звена́ автмт. — integrating-circuit introduction

введе́ние ме́ченых а́томов — tagged-atom administration

введе́ние мно́жителя под знак ко́рня — introducing a factor under the radical

введе́ние попра́вок (в системах управления) — corrective action

введе́ние пучка́ (в ускоритель частиц) — beam injection, injection of a beam

введе́ние сте́ржня (в реактор) — rod insertion

введе́ние цветно́й програ́ммы тлв. — colour programming

введе́ние чё́рно-бе́лой програ́ммы тлв. — monochrome programming

с.

introduzione f; inserimento m, inserzione f

- введение аммиака

- введение серы

1) матем., техн. уве́дення, упрова́дження, (неоконч. д. - ещё) упрова́джування, запрова́дження, (неоконч. д. - ещё) запрова́джування

- введение в эксплуатацию

- введение топлива

2)(в книге и т. п.) вступ, -пу

1) матем., техн. уве́дення, упрова́дження, (неоконч. д. - ещё) упрова́джування, запрова́дження, (неоконч. д. - ещё) запрова́джування

- введение в эксплуатацию

- введение топлива

2)(в книге и т. п.) вступ, -пу